Сегодня мы вспомним артиста, который, конечно, является звездой: у него много званий, он получил самые высокие награды – и заслуженно. И все-таки самая значимая награда – то, что он продолжает оставаться среди нас, в сердцах зрителей, и завоевывает новых зрителей, тех, кто сейчас смотрит его на экране. Фактически это жизнь после смерти… Николай Афанасьевич Крючков.
Во всех статьях обязательно писали о том, что Крючков – выходец из рабочей среды, что он потомственный пролетарий с Трехгорки, бывшей Прохоровской мануфактуры, что с детства его приучили к труду, и он получил профессию гравера-накатчика – тогда Крючкову стукнуло 14 лет. И опять же все обязательно писали о том, что Крючков занимался в заводской художественной самодеятельности и прошел «подлинную школу трудового воспитания в рабочем коллективе».
Но прежде всего запомнились два других момента. У его матери, Олимпиады Федоровны, из восьми детей осталось только двое. Отец рано ушел из жизни, да и время было очень трудное, Коле приходилось помогать семье. И еще с детства он не расставался с гармошкой – даже на экзамен в студию при Театре рабочей молодежи взял ее с собой. Знал, что она никогда ему не изменит.
Николай Крючков пришел на экран человеком, которому все по плечу: он мог рубить уголь, мчаться в танке, вести паровоз, крутить баранку – и при этом оставаться самим собой, Николаем Крючковым. Такое удается далеко не каждому.
Вот как рассказывала о Крючкове его первая жена – народная артистка РСФСР Мария Пастухова:
«Мы познакомились с Николаем Афанасьевичем в Гурьевке, в деревне, где снимали "Трактористов". Я должна была сниматься там в определенной роли, но меня не отпустили из института. Я тогда была студенткой второго курса. И когда меня отпустили, я там участвовала в массовке вроде бы.
Свадьба у нас была… Это была "свадьба века": гулял весь курс, весь курс ГИТИСа.
Мы жили с Колей в коммунальной квартире, у нас была одна комната в трехкомнатной квартире коммунальной. А до этого он жил в общежитии.
У нас были замечательные соседи, и жили мы очень дружно. А комната была метров 24 – одна большая комната. И в эту комнату весь курс влез. Приходили, уходили, а потом уже просто остались все, кто не смог двигаться – на диване, на полу, на кровати. Тогда кровать у нас была еще с шишечками, все как положено. И мама Колина – она следила за тем, чтобы кровать эта была высокая, на нее нужно было залезать чуть ли не по ступенькам…
Это удивительный человек – Крючков. С ним было очень просто, легко и просто. Это тоже дар, это тоже талант.
Но мы все знаем, это не тайна: он ведь пил, был подвержен этому. Причем это еще культивировалось извне. Потому что он был ведь рубаха-парень, его везде приглашали, его звали, он на всех застольях – веселый, пел, плясал, люди обожали его. Этот юмор, который в нем прямо бурлил… И отказать он не мог, потому что был очень добрым. Летчики, они его на три дня забирали, и он там просто жил с ними, и гуляли, и ездили. Он летал на самолете с ними.
Вы знаете, в семейной жизни это довольно сложно, конечно…»
«Малахов курган» снимали в только что освобожденном Севастополе. А в городе Теберде, на Кавказе, новую кинокомедию «Свинарка и пастух». Заканчивали картину в Москве, когда съемки несколько раз на дню прерывали воздушные тревоги. Появилась она на экране в пору самых лаконичных сводок Совинформбюро.
И разве не удивительно: эта картина, выпущенная в разгар эвакуации, была совсем не о сегодняшнем дне, она рассказывала чудесную сказку – и имела оглушительный успех. Все смотрели ее и верили в этот безоблачный экранный мир. Верили: он наступит не завтра, так послезавтра.
Так вспоминала те дни Лидия Смирнова, народная артистка СССР, актриса театра и кино:
«Осень 1941 года была ужасно тяжелой. Мы уехали из Москвы, когда бомбили "Мосфильм". Когда сдавались города и не было дома, где бы не получали похоронки. Мы приехали в город Алма-Ата. Работали ночью. Мы мечтали с Колей о стакане горячего чая. И, несмотря на то что мы были молодые, крепкие, выносливые, нам трудно было очень – очень холодно, очень голодно. И вот Коля как-то умел всегда создать атмосферу – и юмора, и доброты, и заботливости…»
Его одержимость в работе поразительна: мог сниматься и снимался без перерывов, не зная отдыха. Зрители старшего поколения, наверное, помнят картину «Котовский». В ней Крючков сыграл сразу две роли – одну непохожую на другую: бесстрашный Кабанюк, верный помощник Котовского – положительный образ, и отрицательный – некий господин Загари, вожак одесского преступного мира. Восхищение вызывал у зрителей именно отрицательный.
Хорошая книга «Николай Крючков» – авторы Татьяна Иванова и Владич Неделин – толковая, но читаешь ее и думаешь: а что, действительно все пространство вокруг сыгранных Крючковым ролей ограничивалось социальными отношениями, коллизиями? Ничто другое на него не влияло? Конечно, нет. Авторов винить в этом нельзя – бессмысленно: их книга 1984 года – хорошее напоминание о том, что мы стараемся побыстрее забыть: цензуру, которая объявляла все личное, человеческое уходом в интимный мирок, мешающим успехам социалистического строительства.
Ну а как объяснить пристрастие Крючкова к алкоголю? Тоже общественными отношениями? Или опустить глаза, как будто ничего не было? Или все валить на пережитки прошлого, на свойства натуры, где умение пить рассматривается как нечто героическое, лихое, свойство русского национального характера?
Фильм «Тринадцать», режиссер Михаил Ромм, это 1936 год. Съемочная группа отправилась в Туркмению. Крючков покорил всех своей общительностью, своим талантом, своей самобытностью. Ну а вскоре после того, как он стал совершать ежедневные набеги в вагон-ресторан, Ромм писал, что Крючков стал «загибаться», проявлять агрессивность, возомнив, что он актер лучше, чем Ромм – режиссер. С ним пришлось расстаться, а его главную роль поделить между остальными участниками картины. И, несмотря на то что их в фильме осталось двенадцать, а название картины – «Тринадцать», Ромм правильно полагал: никто из зрителей этого не заметил.
Или картина «Трактористы». Крючков на спор с Алейниковым и Андреевым сказал: «Я могу без продыха выпить десять стопарей водки». Под дружное скандирование всей группы: «Один, два, пять, десять…» Крючков влил в себя литр спиртного и после этого спокойно пошел спать. Бедой он это не считал. Когда ему исполнилось 59 лет, заявил: «Я свое выпил – и больше никогда». Завязал.
Он был неуемным во всем – и в своих привычках, и в своем таланте, и в любви. В 1945 году Мария Пастухова, не выдержав такого образа жизни, ушла от него. Но не прошло и года, как на съемочной площадке «Небесного тихохода» вчерашняя девчонка, выпускница училища Щукина Алла Парфаньяк, влюбилась в него – такого общительного, обаятельного, простого и доступного, не придерживающегося принципа главного героя фильма «первым делом самолеты». Вскоре после съемок «Небесного тихохода» Алла Парфаньяк стала его женой на одиннадцать лет.
Но с семьей ему ужасно не везло. Через эти одиннадцать лет, с одним чемоданчиком в руках он явился на студию, оставшись один – без жены, без сына, без домашнего очага, который, как выяснилось, ему так был необходим. Крючкову дали квартиру в доме на первом этаже, от нее все отказывались. Боясь одиночества, очертя голову он женился на знакомой спортсменке Зое Кочановской, заслуженном мастере спорта. Она согласилась поехать с ним на съемки, он уговорил ее посмотреть, что это такое.
Но злой рок будто преследовал его. Проезжая в «газике» через маленький город, Зоя попросила остановиться, чтобы забежать в магазин. Она что-то купила и бегом возвращалась к автомобилю, но выскочивший из переулка военный «Студебеккер» сбил ее в трех метрах от Крючкова – насмерть. Домой он возвращался на маленьком самолете, рукой придерживая гроб с телом Зои.
Он опять остался один, автоматически продолжал сниматься, но тоска не покидала его. Предложили другую квартиру – не на первом этаже, он отказался: «Зачем? Придет катафалк – удобно будет выносить». Друзьям жаловался: «Жизнь покидает меня, конца осталось ждать недолго».
И тут Крючков встретил свою суженую – Лидию Николаевну. С ней прожил он почти 30 лет и не расставался до конца своих дней. На съемках фильма – это было в 1962 году – она была ассистентом режиссера, он – исполнителем одной из главных ролей.
Семья, поддержка, которую он нашел в ней, помогла ему совершить безболезненный переход не просто к возрастным ролям, а к ролям характерным. Такие в творческой биографии Крючкова встречались нечасто.
Мы увидели на экране нового Крючкова, творческие возможности которого оказались беспредельными. И приходилось только удивляться: после трагической судьбы Семена Тетерина из «Суда» Тендрякова, которая заставляла сердце сжиматься, – гротесковая роль в «Дядюшкином сне» Достоевского, заставляющая смеяться.
«Вот это роль!» – ходил довольный Крючков по студии, потирая руки, – «Всем ролям роль!». «Так ведь почти бессловесная», – возражали ему. «Это и хорошо. Федор Михайлович точно знал: болтливый мужик – и не мужик вовсе».
Странное дело – актерская психология Крючкова или психология человека, занимающегося актерством. В вышеупомянутой книге о Крючкове рассказывается, как на обычный вопрос Лидии Смирновой: «Ну как дела, Коля?», Крючков отвечал: «Нормально, мать», – но по глазам было видно, что его что-то беспокоит. Человек сыграл уже в ста фильмах, пора бы уже успокоиться. Но он отвергал один сценарий за другим: не то, не то – все это не то.
Однажды позвонил ей – голос радостный: «Я, мать, прочитал рассказ – "Заблудший" называется. Нам годится». «Кто автор?» – спросила Смирнова. «Я все узнал, мать: отличный автор, пермяк, Юрий Петухов. Живет себе в Перми, пишет толковые рассказы, а не мотается по Москве и не ужинает до утра в Доме литераторов».
И на следующий день потащил Смирнову к директору «Мосфильма» – уговаривать срочно экранизировать рассказ.
– Это так необходимо сыграть? – спросил директор.
– Дело жизни, – ответил Крючков.
В этой картине Крючков как бы стряхивает с себя отпечаток – неизбежный отпечаток тех прежних лихих парней, которых он сыграл когда-то. Он зажил жизнью нового человека – человека битого, которого укатали крутые горки, но, несмотря на все невзгоды, сумевшего сохранить душу живой.