Замечательный эксцентрик, создавший целую галерею персонажей, которых критики называли отрицательными героями, а они, эти отрицательные, почему-то у зрителей вызывали восторг, а их исполнитель стал, пожалуй, одним из самых любимых актеров – Сергей Александрович Мартинсон.
К сожалению, сегодня таких на нашем экране нет, таких, как Мартинсон: он был вне конкуренции, неповторим. Как рождаются такие актеры, что для этого нужно? Талант, без сомнения. Но очевидно, что-то еще другое.
У отца Мартинсона, Александра Александровича, шведа, и матери, Феодосии Александровны, русской, была большая семья: дочка и трое сыновей, Сережа среди них младший.
Отец Мартинсона, как говорится, сам сделал себя: он приехал в Петербург с одним золотым в кармане и профессией инженера-строителя. Дети получили прекрасное воспитание: у них была бонна, которая говорила с ними только по‑французски, немец‑гувернер, они занимались музыкой, гимнастикой. Отец безумно любил искусство, для своей семьи каждый сезон он абонировал ложу в Мариинке. Они ходили на концерты, посещали драматические спектакли в Александринке. Более того, отец возле дачи на станции Сиверская построил свой собственный театр, куда вход малоимущим и солдатам был бесплатным.
Короче, вся семья была постоянно погружена в атмосферу искусства, и Сережа безумно любил и театр, и кино, и танцы. Но почему-то ни сестра, ни один из братьев так и не стали ни актерами, ни музыкантами, а Сережа с детства любил изображать то повара, то дворника, то почтальона, утрируя их манеру речи, их поведение. Но когда он закончил гимназию с серебряной медалью, то пошел не на актерский факультет, а в Технологический институт, ибо отец настоял на этом: он считал, что сын должен получить серьезную профессию инженера.
Правда, вскоре новоиспеченный студент предстал совсем перед другой комиссией: тайком от родителей Мартинсон решил поступить в Петроградский институт сценического искусства. Среди экзаменаторов – видные артисты, режиссеры, драматурги. «Что будем читать?» – спросил, улыбаясь, председатель. «Монолог царя Бориса в царских палатах из трагедии Александра Сергеевича Пушкина “Борис Годунов”». И сразу, без паузы, начал: «Достиг я высшей власти, шестой уж год я царствую спокойно…».
От неожиданности члены солидной комиссии разразились хохотом. «Паяц, – заметил председатель, как только абитуриент покинул зал, – ему в цирк, ему не в театр надо». «Одаренные паяцы нужны и на сцене, – сказал режиссер Николай Васильевич Петров. – Подумайте: если человек при своих данных решается на Бориса, это говорит, по крайней мере, о богатой его творческой фантазии. Я думаю, мы должны его принять в институт». «Хорошо, зачислим его, – сдалась комиссия, – но только учтите, многоуважаемый Николай Васильевич, именно в ваш персональный класс. Пусть у нас будет еще один студент Мартинсон имени Петрова, несостоявшийся царь Борис».
Николай Васильевич оказался прав. Учеником своим он остался очень доволен и по окончании института взял его в свой театр «Балаганчик». На один из спектаклей пришел Всеволод Эмильевич Мейерхольд. В тот же вечер в комнате Мартинсона раздался звонок: «Сергей Александрович, не хотите ли поработать у меня в театре?» Услышав хриплый голос мастера, Мартинсон задрожал от волнения. «А у вас найдется что‑нибудь для меня?» – он начал заикаться. «Как вы смотрите на Хлестакова?» – спросил Всеволод Эмильевич. «Я давно мечтаю дать новую трактовку Гоголю».
Попрощавшись с родными, с молодой женой Катюшей (они поженились на студенческой скамье), Сергей прибыл в столицу и поселился в общежитии театра Мейерхольда. Общежитие это славилось на всю Москву. Москва тогда отходила от разрухи, 1924 год, лифты не работали, и студенты общежития поднимались на седьмой этаж пешком. «Очень полезно для актеров, – говорил мастер, – укрепляются ноги. И сердце тоже».
В комнатах высотой в четыре с половиной метра под самым потолком были сооружены палати. Никаких лестниц: посередине висела трапеция, и Сереже, для того чтобы оказаться в своей постели, нужно было раскачаться на ней и, точно рассчитав ее размах, плюхнуться на свой матрас. Ошибка в несколько сантиметров грозила падением. «Мейерхольдовцы отлично владеть своим телом», – говорил Всеволод Эмильевич, очень довольный этой трапецией: между сценой и ареной никакой разницы.
До конца жизни влюбленный в мастера, его систему работы с актером, Мартинсон много играл в его спектаклях. В 1925 году Сергей получил в подарок фотографию с надписью: «С восхищением четким рисунком двух сочинений Мартинсона. Всеволод Мейерхольд». «Да, Мейерхольд меня любил – это гордость моей жизни, одно из самых дорогих воспоминаний», – написал Сергей Александрович впоследствии.
Мартинсону в жизни помогла одна, но пламенная страсть – жадность к работе. Играя в театре Мейерхольда, он параллельно работал в Театре Революции, причем играл не какие‑нибудь там проходные, а главные роли. С 1924 года снимался в кино, в тридцатых годах играл все главные роли в Московском мюзик‑холле, в знаменитых спектаклях, таких, как «Артисты варьете», «Под куполом цирка»… из этого потом сделали прекрасную кинокомедию «Цирк».
Первый брак его распался, он женился во второй раз на балерине, работавшей в том же мюзик‑холле, Елене Добржанской, женщине весьма эффектной, отлично исполнявшей темпераментные цыганские, испанские танцы. Но семья в эти годы оставалась для него как бы на втором плане, все поглощали роли: он как будто торопился сказать со сцены и с экрана о том, что его волновало в жизни.
В фильме «Семья Оппенгейм», поставленном по роману Лиона Фейхтвангера (это 1939 год), он одним из первых создал в нашем кино образ фашиста Гутветтера – образ, прозвучавший как грозное предупреждение в то время, когда в воздухе уже пахло «грозой».
Буквально на третий день после начала войны его пригласили на киностудию «Союздетфильм». В Лихов переулок. Стоял теплый летний вечер, такой же, как в недавние мирные дни, разве что на улице уже не горели фонари, и всегда сияющее огнями здание студии встретило его черными окнами – светомаскировка.
Директор студии был настроен очень серьезно. «Как бы вы отнеслись к тому, чтобы сыграть на экране Гитлера?…». Вначале Мартинсон отказался от роли, но впоследствии дал согласие.
«Не знаю, можно ли этим гордиться, – вспоминал Сергей Александрович, – Но я один в нашем кино сыграл фюрера третьего рейха».
Никогда так много, как в годы войны, Мартинсон не снимался. В 1943 году, вернувшись в Москву из эвакуации, он сразу же получает приглашение от Свердловской, Тбилисской киностудии, «Союздетфильма». И каждая новая роль – новый успех, признание, популярность. В это время с женой они часто получают приглашения на вечера в посольства – английское, американское, французское, дружба с союзниками тогда была в моде. Из‑за занятости на съемках Мартинсон зачастую отказывался, а Елена Сергеевна, его супруга, принимала эти приглашения с удовольствием: на вечерах в посольствах она всегда блистала благодаря своему балетному таланту.
Когда Мартинсон снимался на Украине (это 1946 год), в их квартиру на улице Горького постучали поздно ночью. «Елена Сергеевна Добржанская, пойдете с нами?» – «За что?» – спросил Сергей Александрович, когда он вернулся в столицу. «За связь с иностранными разведками». – «Их было несколько?» – «С нее хватило бы и одной». – «А как же я?» – «Вы можете продолжать работать, но обо всех своих передвижениях должны ставить нас в известность».
О своей поездке в Киев он поставил органы в известность: ему предстояло сыграть Вилли Поммера в фильме Бориса Барнета «Подвиг разведчика».
Режиссер Барнет снимал эту картину настолько увлеченно, настолько быстро, что декоративные цеха не успевали за ним. В случайно выпавший день отдыха Мартинсон вместе со своим другом Павлом Кадочниковым отправились в оперу на «Аиду». «Впервые слушаю итальянскую оперу об эфиопской принцессе, которая умеет петь по‑украински», – улыбался Мартинсон.
В антракте к ним в ложу вошли две девушки, одна из них хорошо знала Кадочникова. «Познакомьтесь», – представила она свою подругу. «Луиза». – «Луиза – восхитительное имя, – воскликнул Мартинсон. – Ваши родители прекрасно знают Шиллера». – «Нет, нет, “Коварство и любовь” здесь ни при чем, – зарделась девушка, – просто они назвали меня так в честь своей подруги».
После спектакля они долго бродили по Киеву, а на следующий день встретились снова: Сергей Александрович пришел с букетом, они зашли в летний ресторан, Мартинсон заказал ей фрукты и мороженое, себе – бокал сухого красного.
Заиграл оркестр. «Разрешите вас пригласить?» – Сергей Александрович встал. «Нет, нет, что вы», – смутилась Луиза, «неудобно». Он неожиданно опустился на колено: «Умоляю». – «Кто вас научил так хорошо танцевать?» – спросила восхищенно Луиза. «Вы не поверите – никто. И самое странное, я даже работал учителем танцев. Неслыханное нахальство, не правда ли?» Они протанцевали весь вечер.
«Ты где пропадаешь?» – спросил ее отец дома. «Я была с Сергеем Александровичем Мартинсоном», – ответила Луиза. «Он мне очень нравится», – сказала Луиза отцу, от которого у нее не было секретов. «Ты понимаешь, что ты делаешь?» – отец был явно обеспокоен. «Тебе семнадцать, ему сорок семь, он на год старше меня. Тридцать лет разницы – это что‑нибудь значит?». В своих интервью Луиза Николаевна рассказывала: «Я влюбилась в Мартинсона с первого взгляда. Скажи мне кто‑нибудь тогда: “Отдай за него руку”, – я бы отдала, не задумываясь».
Окончив школу, Луиза приехала в Москву и поступила в институт – учиться на художника‑модельера. Однажды она пришла к Мартинсону в гости. Увидев его неухоженный быт, восьмилетнего сына Сашу, щеголявшего в нестираной рубашке, гору немытой посуды в раковине, она принялась за уборку: мытье, стирку – все горело у нее в руках. Протерла зеркало, пропылесосила ковры и… осталась.
«Я не могу тебя сделать своей женой, – сказал ей Сергей Александрович через несколько дней, – в нашей стране двоеженец сродни взломщику сейфов».
Елену Сергеевну он не забывал: вместе с Луизой они готовили ей посылки и раз в два месяца (чаще не разрешалось) посылали сахар, консервы, а иногда что‑то из одежды.
В ЗАГС они сходили только через шесть лет после знакомства, да и то, когда из лагеря пришло сообщение, что Елена Сергеевна скончалась после тяжелой болезни.
В двадцать семь лет Луиза родила ему дочь. И теперь, после каждой съемки, он спешил домой: «Не могу задержаться ни на минуту, дети ужасно быстро растут, не успеешь их воспитать, они уже взрослые».
Получив сценарий «Дядюшкиного сна», он безумно заволновался: главная роль, да еще Достоевский. Десять лет назад он сыграл эту роль князя К. в спектакле театра‑студии киноактера и давно мечтал о фильме с этим героем. На сценарии рядом с резолюцией председателя Госкино «Утверждаю» стояло: «Специально для Мартинсона». Такое в его жизни случилось впервые.
Он пришел в церковь, поставить свечку и помолиться. Этой традиции он никогда не изменял, не афишировал ее: ходить в церковь в те годы было занятием рискованным, студийные парткомы всегда оставались начеку. Но Сергей Александрович перед каждой новой ролью шел поговорить с Богом, без этого не мог.
В семидесятые годы Мартинсон уже отметил свое 75-летие. Говорили, что у него в то время начали болеть ноги, что, когда он идет в ресторан Дома актеров, он не может спуститься в подземный переход, и милиционер жезлом останавливает движение, и водители, улыбаясь, ждут, когда он перейдет улицу Горького.
Последние годы его жизни оказались нелегкими. С Луизой случилась размолвка. То ли из‑за этого, то ли по другой причине, Сергей Александрович попал в больницу – инфаркт. Узнав об этом, Луиза шла по улицам как потерянная, не видя никого и ничего вокруг, на перекрестке не заметила красный глаз светофора, машина сбила ее: перелом руки, таза, ноги. Как только появились силы, Луиза пришла к нему. Он поправился и даже сыграл еще в одном фильме.
Она перевезла его на новую квартиру, в дом на Садовой, но вскоре он снова слег, и врачи поставили диагноз: инсульт. Луиза не отходила от него, она спала по два часа в сутки. «Несмотря на все твои героические усилия, я умираю, – сказал он ей однажды. – Мне жаль, но я оставляю тебя без денег. Не сумел заработать». Его сердце стучало так громко, казалось, этот стук наполнял всю комнату. «Я хорошо прожил жизнь. Я любил и был любим, я счастливый».
Он закрыл глаза. После долгой паузы взглянул на нее и чуть поднес руку к губам, обозначив воздушный поцелуй.
Его последний фильм назывался «И жизнь, и слезы, и любовь».
Почитайте и другие публикации на канале: