Рынок (не Усачёвский, а как экономическую концепцию) иногда сравнивают с эволюцией живых существ. Как можно догадаться, отнюдь не в положительном ключе. Мол, и там и там имеет место прогресс, но достигается он в ходе жестокой конкуренции. Организмы, ища способы получить преимущество в добыче пищи, защите и размножении, постоянно эволюционировали, а не изменившиеся — вымирали. Люди же вынуждены постоянно подстраиваться под рыночные условия, и, соответственно, регулярно кто-то «не вписывается в рынок». Дальше начинается злобный смех и примеры из 90-х.
Трудно спорить с тем, что «не вписывание» происходит, но оно редко смертельно и отнюдь не синонимично «выпиливанию» из рынка. «Выпиливание» же законом запрещено, если только «выпиливает» не государство. Несмотря на моё потрясающее чувство юмора, факт остается фактом: издержки рыночной организации экономики включают в себя наказание за неоптимальные с точки зрения рыночных стимулов решения. И иногда стимулы выбора не оставляют. Что, кстати, дает интересное противоречие с конституционно закрепленной свободой выбора. Любой имеет право заниматься тем, что хочет, но не каждый может («Все животные равны, но некоторые равнее», — применимо не только в контексте Оруэлла, но и к капитализму тоже прекрасно подходит).
Однако, по мнению экономической науки (и моему), одно главное преимущество рынка перевешивает все издержки. И сравнение с эволюцией в первом абзаце это преимущество нагло игнорирует, обращая внимание лишь на недостатки капитализма и проводя некорректную аналогию с отношениями «слабый — сильный» в животном мире. Это преимущество — система цен.
Принимая решение, индивид соизмеряет выгоды и издержки. Решение тем оптимальнее, чем большим объемом информации он располагает. На рынке информацию о товаре — всю — несет его цена. В ней уже учтены и издержки производства, и полезность для среднего потребителя. Соответственно, человеку не надо считать это самому. Другие экономические агенты уже «произвели» эту информацию в процессе заключения сделок. В результате экономическое решение индивида будет не случайным, а скоординированным с другими людьми. Это ключевое различие между рыночным и нерыночным стимулом. Первый является частью единой системы, его положение и относительная ценность ясны, второй — пребывает в вакууме, нужно затратить дополнительные усилия, чтобы соотнести его с другими выгодами и издержками.
Механизма рыночной координации нет в эволюции. Она слепа, и потому жестока. Животные даже в рамках одного вида не координируют действия друг с другом подобным образом. Вместо этого используется гораздо более грубый механизм естественного отбора с «голыми» стимулами. Обратная реакция с его помощью может и наступит, но очень нескоро и гуманной она не будет.
Теперь проведем мысленный эксперимент. В месте расселения популяции обезьян начинается дефицит бананов. Если есть рынок бананов, повысится их цена, и обезьяны будут их экономить; если его нет — ничего не меняется... Бананов больше не станет от изменения системы распределения. Но рынок проявляет свои преимущества в координации. Введём больше рынков. Пусть обезьяны едят с десяток плодов разной степени доступности и подвергаются различной опасности со стороны хищников при попытках добыть плоды. Вариантов стратегий множество, а вычислительные возможности обезьян ограничены. В итоге они примут решение случайно, и это не зависит от того, насколько обезьяны способны к рациональному мышлению. Данных для принятия решения недостаточно, а ошибка фатальна. Если же при попытках добыть плод обезьяны будут влиять на его цену, отражающую редкость плода и степень опасности со стороны хищников, то найти оптимальную стратегию будет гораздо проще. В первом случае популяция всё равно придет к равновесию, естественный отбор устранит выбравших неоптимальную стратегию, но только с большими потерями и небыстро, а во втором — почти сразу. Рынок создает информацию и тем самым ускоряет процесс приспособления.
Можно зайти и со стороны предложения. Конкурентный отбор производителей тоже внешне похож на дарвиновский. Не приспособившиеся выбывают. Разница снова в том, что производители реагируют на цену, а животные — на неясные естественные стимулы. Но не только в этом. Производитель, когда уходит с рынка, в отличие от животного, не умирает, а ищет новые возможности. Эволюции потребовались бы миллионы лет, чтобы вид занял новую биологическую нишу, производители же новые ниши занимают гораздо быстрее. В первый год действительно закрываются 80% предприятий, но лишь малая часть становится банкротами. Большинство предпринимателей нашли более выгодную возможность и переключаются на неё. А информацию об этой возможности им дала система цен.
Внимательный читатель подвох мог бы обнаружить: в простейших взаимодействиях результаты работы рынка и эволюции схожи, а преимущество первого проявляется при их усложнении, да и состоит оно только в скорости приспособления. Если имеется исключительно рынок бананов, то при дефиците обезьяны будут их экономить независимо от системы распределения, просто потому что бананов стало меньше. При наборе из нескольких благ в популяции тоже закрепится оптимальный набор стратегий (почему так происходит, строго математически объясняет эволюционная теория игр), но на рынке это произойдёт быстрее.
В единственном известном мне рассуждении на эту тему — главе 8 научно-популярной книги «Экономист на диване» (книга, кстати, прекрасная, очень советую), сразу делается вывод, что, поскольку в эволюции нет системы цен, сходство носит лишь внешний характер. Я же заключил бы, что сходство, наоборот, есть и оно принципиально — приспособление агентов к изменяющимся условиям. Наличие цен лишь ускоряет этот процесс.