Вера Николаевна сняла с головы бинокулярную лупу и положила её на лист ватмана рядом с пинцетом. Телефон на краю стола вибрировал в третий раз. На экране горело: «Артём».
Она ответила не сразу. Сначала закрыла марлевой салфеткой угол портрета, над которым работала четыре часа, — там, где из-под слоя пожелтевшего лака медленно проступал воротник второго человека, до этого едва различимого. Потом вытерла пальцы салфеткой со скипидаром.
— Алло, сынок.
— Мам, ты сидишь. Сядь.
Голос был такой, что ясно было — сесть надо.
Вера всё-таки села — на табурет у окна. Свет в мастерской был ровный, северный, специально подобранный, чтобы не врать ни в чём — ни в краске, ни в лице.
— Я вляпался, мам. По-крупному. Четыре восемьсот.
Она повторила про себя. Четыре миллиона восемьсот.
— Партнёр кинул, схема рассыпалась. Если не закрою до пятницы, ставят на счётчик. Это не какие-то там бандиты, это нормальные люди, но они хотят свои деньги назад. И, мам, — он сделал паузу, — у меня план. Я всё придумал.
Она знала эти его «всё придумал». В последний раз он «всё придумал» в две тысячи двадцать втором, и тогда у неё ушло сто двадцать тысяч на покрытие дыры, которую он назвал кассовым разрывом.
— Что ты придумал.
— Ты продаёшь квартиру. Шесть миллионов берут не глядя, я уже узнал. Четыре восемьсот закрываю долг. Тысячу двести я вкладываю в новое. Ты переезжаешь к нам в Москву, у нас трёшка, своя комната тебе будет, пятнадцать метров. Помогаешь Юле, она устаёт. Сейчас ты сама как живёшь — на свою зарплату музейную. А там и мы рядом, и ты рядом, всё семейно, по-человечески.
Вера молчала так долго, что Артём занервничал.
— Мам.
— Я подумаю.
— Думать некогда. Пятница.
— Я подумаю до завтра. До свидания, Артём.
Она положила телефон на стол экраном вниз и снова надела лупу. Увеличение в две с половиной — сразу видно, как лак на портрете лежит неровно, плохо реставрировали в шестидесятых, второй слой замазали небрежно. Вера всю жизнь смотрела на чужие лица через эту оптику. Не на свои.
Вера Николаевна Истомина работала в Воронежском художественном музее имени Крамского двадцать восемь лет, из них двадцать в отделе реставрации станковой живописи. Под её руками прошли портрет работы круга Венецианова с осыпью грунта, икона восемнадцатого века, которую она выводила из плесени два года, и около сорока менее известных вещей. Она знала на ощупь, как ведёт себя свинцовое белило, и могла отличить охру владимирскую от тосканской по подмалёвку. На столе у неё всегда стояла стеклянная банка с ватными тампонами, баночка с пиненом, тёртая палитра реставрационных пигментов «Маймери Реставро» и тот самый налобный бинокуляр, без которого за тонкую расчистку браться было нельзя.
Сейчас перед ней лежал «Двойной портрет купца Чалова», начало двадцатого века, неизвестный мастер. На картине должен был быть один Чалов, основатель торгового дома, — так значилось в инвентарной книге музея с тысяча девятьсот пятьдесят шестого года. Но три недели назад Вера, расчищая правый верхний край, увидела край манжеты. Манжеты, которой здесь быть не должно. Под лаком и поздней записью прятался второй мужчина. Татьяна Михайловна, заведующая отделом, велела расчищать дальше — аккуратно, не торопясь.
Вера и не торопилась. Тампон, скипидар, ватная палочка, протёрла, прижала, посмотрела через бинокуляр. Лак уходил миллиметр за миллиметром. Под ним проступало то, что было замазано когда-то намеренно.
Домой она шла пешком. От музея до её дома на улице Кольцовской — двадцать минут, в ноябре по сухому асфальту. По дороге Вера зашла в «Магнит» за хлебом и пакетом молока, заплатила картой «Сбера», сложила в матерчатую сумку. На лестничной площадке шестого этажа стоял Леонид Павлович, сосед сверху, и курил в форточку — единственное место в подъезде, где жильцы согласились смотреть на это сквозь пальцы.
Леонид Павлович был отставной судовой механик, плавал в Северном пароходстве, осел в Воронеже у дочери. Дочь умерла два года назад. Жил один. Вера была ему почти как родственница — потому что когда Серёжа лежал в больнице в две тысячи четырнадцатом, Леонид Павлович приносил ему передачи и потом помогал хоронить.
— Вера, у тебя лицо.
— Какое.
— Как тогда. В январе четырнадцатого.
Она опустила сумку на пол.
— Леонид Палыч, Артём звонил. Влип на четыре восемьсот.
— Просит.
— Просит продать квартиру и переехать к ним.
Леонид Павлович загасил сигарету о подошву ботинка, аккуратно положил окурок в спичечный коробок.
— Вера, ты человек. Поэтому я с тобой по-человечески. У моей младшей сестры в Самаре было то же самое. Внук её — твоего возраста сейчас был бы — придумал бизнес, дочь сестры подключилась, мать уговорили. Продали трёшку. Переехала сестра в новую квартиру, к дочери. Через четыре месяца жила в коридоре на раскладушке. Через год — у меня здесь, в Воронеже. Я её на свои похоронил три года назад.
— Артём — не такой.
— Они все «не такие», пока не получат подпись.
Вера посмотрела на него. Леонид Павлович был в старом синем свитере, с пятном машинного масла под рукавом.
— Я подумаю, — сказала она.
— Думай. Только медленно. Очень медленно.
Он ушёл наверх. Она открыла свою дверь.
Тринадцать лет назад, в две тысячи тринадцатом, Серёжа был ещё жив. У него уже стояли стенты, но он работал, ездил, смеялся. Они вдвоём с Артёмом, тогда пятнадцатилетним, сидели на кухне их старой трёшки на Левобережной. Квартира была родительская, Серёжина, унаследованная от его матери. Артём ел макароны с сосиской, Серёжа пил чай. Вера зашла с портфелем и положила на стол распечатанный лист.
— Грант. Я выиграла. На реставрацию иконостаса в Костомарово. Восемнадцать месяцев.
Серёжа посмотрел на неё долгим взглядом. Артём оторвался от макарон.
— Мам, а почему ты не зарабатываешь как папа.
Серёжа повернулся к сыну.
— Тёма, мама зарабатывает не деньгами. Мама зарабатывает временем. Чтобы икона, которую твоя бабушка целовала, ещё двести лет висела. Понимаешь?
Артём не понимал. Артём сказал — а, ну ладно — и снова уткнулся в тарелку.
Через год Серёжи не стало. Инфаркт на даче, скорая ехала сорок минут, не довезли. Вере было тридцать восемь, Артёму — шестнадцать. Она тогда не плакала почти. Она работала, и водила сына в школу, потом в институт, потом пристраивала, и снова работала. Квартиру на Левобережной они продали и купили эту, на Кольцовской, двухкомнатную, поменьше, но на её деньги, его деньги и его страховку.
В две тысячи восемнадцатом Артём, тогда уже двадцатилетний студент в Москве, позвонил впервые «по делу». Нужно было сто тысяч на курсы — какие именно, он не уточнял. Вера тогда сняла со вклада, перевела. Через год он позвонил ещё раз — на «оборудование для проекта», двести тысяч. Ещё через год — сто двадцать на «кассовый разрыв». Ещё через год — двести семьдесят. Серёжина страховка к две тысячи двадцать четвёртому подсохла на сорок процентов. Вера всякий раз говорила себе: «последний». И всякий раз верила сыну, потому что не верить — означало признать другое. А признать она пока не могла.
Это была её ошибка, и она это знала. Слишком долго она называла его «мой мальчик». Слишком долго не отпускала. Слишком долго думала, что её роль — затыкать собой все его мелкие ямы. Серёжа бы, может, не давал. Серёжа умел говорить «нет» и не оправдываться. Вера так и не научилась.
Поэтому сейчас, спустя тринадцать лет, она стояла в прихожей, у вешалки с зимней курткой Артёма, которую он оставил здесь в феврале и не забрал, и думала: это будет первый раз. Если получится — первый раз.
Утром Артём позвонил в семь сорок. Вера ещё пила кофе на кухне. На столе в комнате стояла фотография Серёжи в простой деревянной рамке — единственный снимок, где Серёжа смеётся.
— Мам, ты решила?
— Артём, я тебе сказала — до завтра.
— Уже завтра.
— Уже сегодня. До завтра — это до утра среды.
— Мам, мы с Юлей в обед выезжаем. Будем у тебя в восемь вечера. Поговорим вживую. И утром в четверг к нотариусу. Я уже записался.
Она поставила чашку на стол очень аккуратно, чтобы не разбить.
— Кто такая Юля.
— Мам, ну ты что. Юля. Я тебе говорил летом.
— Ты говорил, что встречаешься. Я не знала, что вы вместе живёте.
— Мам, мы вместе живём уже год. Ты просто не интересовалась.
Этот укол она пропустила. У неё сейчас не было лишних сил на этот укол.
— Хорошо. Приезжайте. Ужин в восемь.
— Не надо ужин. Поговорим.
Он положил трубку.
Вера допила кофе. Хлеб подсох в хлебнице, она отрезала тонкий ломоть, намазала маслом. Артём не интересовался ужином, потому что Артём приехал не есть. Артём приехал работать.
В музее в одиннадцать пришла комиссия — Татьяна Михайловна с двумя реставраторами из Москвы, приглашёнными на конференцию, и куратор фондов Владимир Сергеевич. Они стояли у мольберта Веры и смотрели на правый верхний угол портрета купца Чалова. На расчищенном фрагменте теперь отчётливо был виден край плеча, манжета и часть лица — скула, ухо, край височной кости.
— Вера Николаевна, это второй персонаж, — сказала одна из московских, женщина лет шестидесяти, в очках на цепочке. — Это закрытая фигура, дописанная сверху.
— Записанная, — поправила Вера. — Не дописанная. Фигура была изначально. Её записали позже. Скорее всего, в двадцатые. Я нашла под слоем фрагмент газеты — обрывок, на нём «двадцать четвёртый».
— Какой состав используете.
— Пинен с этанолом, два к одному. Тёплый. И ватный валик, а не палочка, на больших зонах.
— А запись — сильная?
— Сильная. Промазали маслом, а сверху махнули битумом для тёплого тона. Битум — самое страшное, он въедается. Я тампоном по миллиметру.
Татьяна Михайловна повернулась к московским.
— Вы понимаете, какая работа. Истомина три недели на одном квадратном дециметре. Тампон, тампон, тампон. И вот — второй человек. Это меняет атрибуцию. Это меняет инвентарную карточку. Это, простите меня, меняет историю торгового дома Чаловых, потому что мы теперь знаем — был партнёр. Которого после двадцать четвёртого захотели не вспоминать.
Москвичка наклонилась к самому холсту.
— Вы пенсию когда планируете, Вера Николаевна.
— Не планирую.
— Правильно. У вас руки. У вас, — она посмотрела на бинокуляр, — глаз. Это редко.
Вера кивнула. Она не умела принимать похвалу, особенно ту, которая раздаётся в отделе при коллегах. Но что-то у неё в спине разжалось — небольшое, но твёрдое.
Татьяна Михайловна осталась после, когда комиссия ушла обедать. Села напротив Веры на табурет.
— Что-то не так. Я по тебе вижу.
— Артём вечером приезжает. Просит продать квартиру.
Татьяна Михайловна молча взяла со стола скипидаровый тампон, понюхала, положила обратно.
— Вера. Не дай. Слышишь.
— Слышу.
— Если что — звони. Я с двумя адвокатами знакома. Хорошие.
Вера вернулась к расчистке. Ватная палочка в правую руку, лупа на голову, вторая рука придерживает фланель. Под лаком уже было видно ухо второго мужчины — небольшое, тонкое, аристократическое, ни на что не похожее на лицо самого Чалова.
Они приехали в начале девятого. Артём вошёл первым — в синей куртке, новой, дорогой; за ним Юля, девушка лет двадцати четырёх, светлая, в пальто, под пальто — Вера сразу заметила — едва видный округлый живот. Юля прошла в комнату, села в кресло, достала телефон.
Артём поставил рюкзак на пол.
— Мам, я устал. Мы шесть часов из Москвы.
— Чай?
— Не до чая. Слушай. Я говорил с двумя риелторами, оба обещают шесть миллионов за две недели, это нормальная цена для Кольцовской. Один из них приедет сегодня посмотреть, я её попросил подъехать прямо сюда, она недалеко.
— Сюда. Сегодня.
— Через час. Мам, ну не злись. Просто посмотрит. Никакой подписи, ничего. Просто оценит. У нас же пятница.
Юля подняла голову от телефона.
— Тёма, я в туалет. У вас где.
— Прямо и направо, — сказала Вера.
Юля прошла мимо. Вера посмотрела на сына.
— Артём. Это моя квартира. Кого ты приглашаешь сюда без спроса.
— Мам, я тебе час назад говорил.
— Час назад ты сказал, что приедешь сам. Про риелтора не было.
— Мам, у нас нет времени. Если в пятницу у меня нет четыре восемьсот, я не выйду живым из этого. Ты понимаешь.
Он сказал это спокойно. Без надрыва. Так говорят, когда уверены, что сработает.
— Артём, — сказала Вера. — У тебя есть страховка.
— Какая страховка.
— Папина. Та, что после его смерти. Я её не тратила всю. Семьсот тысяч с процентами сейчас примерно девятьсот. И у меня на «Тинькофф» вклад — четыреста.
Артём смотрел на неё.
— Мам. Это не четыре восемьсот.
— Это тысяча триста. Это всё, что я могу.
— Это смешно. Мам, я тебе про что говорю. Мне нужны не тысяча триста. Мне нужны четыре восемьсот. И мне нужна крыша.
— Артём. У меня одна крыша.
— У тебя будет наша.
В этот момент Юля вышла из туалета. И вместо того чтобы сесть обратно в кресло, прошла к Артёму и громко, не шёпотом, сказала:
— Тём, ну поехали уже после, я устала. Малышке плохо от дороги.
Вера посмотрела на сноху.
— Какой малышке.
Юля посмотрела на Артёма. Артём посмотрел на Юлю. У Юли на лице мелькнуло «я что-то не то сказала», у Артёма — «теперь придётся».
— Мам, — сказал он. — Ну, мы с Юлей. У нас будет ребёнок. Девочка. В апреле.
— Когда ты собирался сказать.
— После переезда. Я не хотел давить. Это же радость, мам, ты внучку получишь.
— Внучку.
— Внучку. Она будет с тобой. Юле же надо работать, Юля у нас юрист, она не может на пять лет в декрет. Ты как раз на пенсию выйдешь, всё совпадает.
Вера медленно встала с дивана. Подошла к окну. На столике у окна стоял её домашний бинокуляр — старый, ещё двухтысячных, с заклеенной изолентой ножкой. Она зачем-то надела его на голову. Артём смотрел на неё, как на человека, который сошёл с ума прямо при свидетелях.
— Мам, ты что.
— Артём. Объясни мне ещё раз. Шесть миллионов — за квартиру. Минус четыре восемьсот — твой долг. Тысяча двести — на «новое». Что новое.
— Мам, я тебе расскажу подробно, когда время будет. Сейчас не до этого.
— Понятно. И я переезжаю в комнату. Пятнадцать метров. Окно во двор.
— Мам.
— И сижу с девочкой. Пять лет.
— Мам, ты сама всю жизнь сидела дома с папиными деньгами и со мной. Ты сама же говорила, что это было лучшее время.
Это была неправда. Вера никогда так не говорила. Она работала всю жизнь, и Серёжа знал, что её работа — не «папины деньги». Но Артём в неё верил. Артём уже сложил историю, в которой мать любит сидеть с ребёнком, потому что мать всегда любила сидеть с ребёнком. С ним. С Артёмом.
Юля посмотрела на пол. И вдруг сказала, не поднимая глаз:
— Тёма, я же тебе говорила. Мама с папой второй раз не дадут.
— Юля, — сказал Артём.
— Что Юля. Она имеет право знать.
Вера медленно повернулась к Артёму.
— Ты у Юлиных родителей уже брал.
— Мам.
— Сколько.
— Полтора. В мае. Закрыли часть.
— И они отказали ещё.
— Они в Краснодаре дом строят.
— Понятно. Значит, я — последняя.
— Мам, ты не последняя. Ты — родная.
В дверь позвонили.
Вера сняла бинокуляр и пошла открывать.
На пороге стояла женщина лет пятидесяти пяти, в коротком пальто, с папкой и рулеткой. Светлые волосы, аккуратное каре, ухоженные руки.
— Алла Сергеевна, агентство «Жилплощадь», — сказала женщина. — Вы хозяйка?
— Я хозяйка.
— Артём Сергеевич меня попросил. Сказал, вы в курсе.
— Я в курсе, что вы пришли. Я не в курсе, что я продаю.
Алла Сергеевна посмотрела на Веру. Потом на Артёма, который стоял в проходе из комнаты. Потом снова на Веру.
— Можно я сниму пальто.
— Снимайте.
Алла Сергеевна сняла пальто, повесила сама, без помощи. Прошла на кухню, потом в комнату. Достала рулетку. Замерила окно. Прошла в спальню, замерила там. Вернулась в комнату.
— Вера Николаевна, — сказала она. — У вас хорошая квартира. Документы в порядке?
— В порядке.
— Один собственник?
— Один.
— Шесть двести я за неё дам в течение десяти дней через нашего постоянного покупателя. Без торга, без альтернатив, на свои.
Артём заметно расслабился.
— Вот видишь, мам.
Алла Сергеевна повернулась к нему.
— Молодой человек, я обращаюсь к собственнику. Вера Николаевна, вы хотите продавать?
Юля смотрела в телефон. Артём смотрел на мать.
Вера посмотрела на бинокуляр в своей руке. На Артёма. На Юлю. На Аллу Сергеевну.
— Нет, — сказала Вера. — Алла Сергеевна, я не продаю. Извините, что сын вас побеспокоил. Я вам сейчас оплачу выезд.
— Не надо. Я доеду до дома. Тут пятнадцать минут.
Она надела пальто. У двери обернулась.
— Вера Николаевна. Я с тысяча девятьсот девяносто четвёртого года в этом ремесле. Я таких сыновей вижу с порога. Вы правильно делаете.
Она ушла. Дверь закрылась мягко.
Артём сидел на диване. Юля сидела в кресле. Тишина продержалась секунд десять.
— Ты охренела, — сказал Артём.
Это было первое, что он сказал. Тихо, ровно, без крика.
— Артём.
— Ты знаешь, что меня в пятницу убьют. Ты знаешь.
— Никто тебя не убьёт. У тебя есть тысяча триста от меня. У тебя есть Юлины родители, которым ты ещё не отдал прошлые полтора. У тебя есть кредит. У тебя есть переговоры с теми, кому ты должен. У тебя есть голова. Ты взрослый.
— У меня нет матери.
— Это твой выбор. Не мой.
Артём встал. Прошёл к тумбочке у окна, на которой стояла фотография Серёжи в деревянной рамке. Взял её в руки, повертел, поставил обратно — криво, под углом, не на её обычное место.
— Я тебя не прощу, — сказал он. — Имей в виду. Если со мной что — это на тебе.
— Артём.
— Юль, поехали.
Юля встала. Не глядя на Веру, прошла в прихожую. Артём — за ней. Он на пороге обернулся.
— Знаешь, что хуже всего, — сказал он. — Папа бы дал.
— Папа умер в две тысячи четырнадцатом, Артём. Он бы за двенадцать лет тебя многому научил. Например, не путать чужие деньги со своими.
Артём посмотрел на неё долгую секунду.
— Ты не моя мать, — сказал он. — Просто старая женщина, которая жалеет квартиру.
И закрыл дверь.
Вера стояла посреди комнаты. Бинокуляр был всё ещё у неё в руке. Она подошла к тумбочке и поставила фотографию Серёжи прямо.
Серёжа, может быть, и дал бы. А может, и нет. Серёжа умел говорить «нет» — это Вера знала. Чего она не знала — это согласился ли бы он сейчас отдать всё, что они вдвоём заработали за двадцать лет, за одну подпись под чужим долгом. Она думала, что нет. Но точно — никогда уже не узнает.
Леонид Павлович позвонил в дверь в десять. С чайником. У него всегда был чайник — привычка с пароходства, заваривать чай у соседей, когда у них что-то происходит. В правой руке у него был чайник, в левой — коробка вафель «Артек».
— Я слышал, как закрылась дверь.
— Слышал.
— Не подписала.
— Не подписала.
— Чай будем пить.
Они пили чай на кухне. Леонид Павлович рассказывал что-то про Архангельск восьмидесятого года, про то, как у них в порту разгружали контейнер с китайскими игрушками. Вера слушала вполуха. В голове у неё было пусто и одновременно тесно — как в мастерской, когда долго работаешь под лупой и снимаешь её, и мир вдруг расплывается.
В одиннадцать позвонила Алла Сергеевна.
— Вера Николаевна, я просто проверить.
— Спасибо.
— Если он позвонит ещё — не берите. Утром позвонит другая, спокойная. Пусть он немного поварится.
— Спасибо.
— У меня сын. Тридцать два. Я знаю, о чём говорю.
Алла Сергеевна положила трубку.
Леонид Павлович допил чай, унёс чайник наверх. Вера осталась одна. В кухне горела одна лампа над столом, остальная квартира была в полумраке. Она прошла в комнату, к маленькому мольберту у окна, на котором стояла её собственная работа — небольшая копия старого пейзажа, которую она писала по вечерам для себя, без заказа, без сроков.
Она надела бинокуляр. Включила лампу.
Под лупой её собственный мазок выглядел чисто. Краска легла ровно, тон был верный, никаких подтёков, никакой суеты. Завтра в музее ждал портрет купца Чалова и второй мужчина, чьё лицо ещё предстояло освободить от лака. Послезавтра — то же самое.
Вера не сняла бинокуляр. Под увеличением её собственная рука на палитре была покрыта тонкой сеткой — как кракелюр на старом холсте. Под одним слоем шёл другой.
Это была её рука.