— Олеся, принимай добытчика!
Дверь распахнулась, в прихожей зашуршали пакеты, наполненные предвкушением. Олеся подняла голову от раскройного стола, её взгляд зацепился за отрез льна, цвета топлёного молока — это была будущая скатерть для ресторана, спешный заказ на сорок пять тысяч, который нужно было сдать через четыре дня. Комната, её личное убежище, переоборудованное под мастерскую, была невелика, но принадлежала только ей: стол, швейная машинка, манекен, застывший в углу, полки, полные тканей и фурнитуры. На краю стола покоились мамины раскройные ножницы, тяжёлые, с тёмными, будто впитавшими время, деревянными ручками. Мать купила их ещё в лихие девяностые, когда её руки умели преподносить целым городам красоту — Олеся работала ими каждый день, и рука неуловимо, будто по зову сердца, находила их, как привычку, ставшую второй натурой.
Она вышла на кухню, где Артём уже выкладывал на стол сокровища: красную рыбу, таинственно извивающуюся под лучами света, нарезку сырокопчёной колбасы, словно застывшие закаты, грозди винограда, подобные драгоценным камням, сыр с плесенью, обещающий пикантные открытия, и — сердце Олеси сжалось — коробку самых искушающих конфет. А потом её взгляд упал на пакет из детского магазина.
— Это что, «Лего»? – её голос прозвучал осторожным шепотом, с ноткой недоверия, когда она кивнула на коробку. — Мы же вроде детей не заводили. Или я что-то пропустила, упустив целый мир?
— Подарок, — Артём, словно прячась, убирал рыбу в холодильник, двигал банки, освобождая место, с неестественной, почти болезненной аккуратностью. Так он делал, когда готовился к разговору, который неизбежно оставит трещину в её душе.
— Подарок кому? – спросила она, чувствуя, как холод пробегает по венам.
— Матвею.
— А Матвей у нас где? – в её голосе промелькнула тревога, холодная, как сталь.
Артём закрыл холодильник, медленно повернулся. На его лице застыла виноватая улыбка, но глаза, предательски весёлые, выдавали его.
— Слушай, тут такое дело. Замотался, забыл сказать. Диана завтра утром приезжает, сестра моя. С Матвейкой, племяшом.
Олеся несколько долгих секунд смотрела на него, словно пытаясь прочесть истину в его словах. Красная рыба, сыр с плесенью, сырокопчёная колбаса — всё это он только что так бережно распихал по полкам холодильника, словно заботясь о незваных гостях. А три дня назад он говорил, что денег до зарплаты впритык, что каждый рубль на счету.
— Забыл сказать, — повторила она, и в её голосе послышались отголоски вчерашней обиды, смешанные с горечью. — Продукты на пять тысяч купить — не забыл. «Лего» — не забыл. А сказать жене, что в её дом, в её тихий мирок, едут люди — замотался.
— Ну не жить, Олесь. Погостить. У неё там всё развалилось, с мужиком разошлась, денег нет, жить негде. Я ей на билеты скинул, завтра прилетает из Турции. Ну не на улице же ей с ребёнком.
— А к маме твоей? – её голос звучал глухо, будто из другого мира.
— Мать в посёлке, тридцать километров, автобус два раза в день. Куда она с ребёнком?
Олеся прислонилась к дверному косяку, холодная стена казалась единственным, кто её понимал. Она скрестила руки на груди, словно пытаясь удержать ускользающее тепло, и закрыла глаза, ощущая, как тяжесть мира обрушивается на её хрупкие плечи.
— Артём, ты помнишь, год назад? Диана приехала «ненадолго», а осталась на три недели. За мой счёт. Мой Матвей, твой племянник, превратил мой новый, специально заказанный материал стоимостью в восемь тысяч, в холст для своих фломастерных шедевров. И Диана? «Ой, ну дети же». Ни извинений, ни компенсации. Просто уехала, даже спасибо не сказав.
— Олеся, ну ты опять всё то же самое…
— Я говорю о конкретном. Восемь тысяч — это не абстракция, Артём. Это деньги.
Артём вздохнул, шагнул ко мне, протянул руки, словно хотел обнять. Я отступила. Этот жест — попытка сгладить, утихомирить — сейчас казался таким неуместным.
— Олесь, ну это же моя сестра. С ребёнком. Не чужие же люди. Я как могу сказать ей: «Ищи себе вокзал»?
— А мне ты можешь спокойно сказать: «Принимай, решение уже принято»?
— Я не решил! Я просто…
— Билеты купил. Продукты купил. Игрушку купил. Ты всё решил, Артём. Просто забыл мне сообщить.
Он замер, потирая шею, избегая моего взгляда. На его молчание я смотрела, вспоминая. Два с половиной года назад он стоял на этой же кухне. Тогда он был гостем, чужим. Мы познакомились через общих друзей, на дне рождения. Он не давил, не настаивал, не хвастался. Спокойный, уверенный, с тёплыми руками и тихим голосом. На втором свидании починил капающий кран, который я терпела месяц. На третьем — привез саженцы смородины для нашего палисадника.
Через полгода он переехал. Первый год — всё было так гармонично. Помогал по дому, не вторгался в мою работу, бережно относился к моему пространству. А потом… начал обживаться. Сначала мангал с беседкой во дворе — «ну для нас же, шашлыки пожарим». Потом баня-бочка — «давай вместе скинемся, это же вложение в наш дом». А потом — друзья каждые выходные, дым, музыка, пиво до рассвета. Кто-то из его компании однажды назвал это место «дачей Артёма». Он рассмеялся и не возразил. Я тогда промолчала. Зря.
И вот — Диана. В прошлый раз, год назад, я сама позволила. Думала — родня, ну потерплю несколько дней. Потерпела три недели хамства, постоянное ощущение, что я здесь, в собственном доме, превратилась в прислугу.
— Ладно, — сказала я, чувствуя, как гнев сменяется холодной решимостью. — Слушай внимательно. Диана с Матвеем могут остаться на одну ночь. Одну. Я понимаю, ребёнок с дороги. Но завтра к вечеру ты находишь им жильё. Комната, гостиница, хостел — мне всё равно. Ровно сутки.
— Олесь, ну за сутки невозможно…
— Билеты ты за день купил. Значит, и комнату найдешь.
Артём открыл рот, закрыл. Потом поднял руки, сдаваясь.
— Хорошо. Сутки. Договорились.
Олеся кивнула, и в её глазах промелькнула тень смирения, смешанного с решимостью. Она ушла к себе, в свою тихую обитель. Дверь тихо щелкнула, отрезая её от мира. Села за стол, где её уже ждал лён — ровный, отглаженный, словно холст для будущих шедевров. Через четыре дня этот заказ должен быть сдан. Неважно, кто появится завтра на пороге, она справится.
Она начала резать. Ножницы, её верные спутники, шли по ткани, словно вздыхая, — тяжело и точно, как всегда, отмеряя каждый сантиметр будущей жизни.
Утро наступило рано. Артём, полный решимости, уехал в аэропорт. Олеся, окутанная тишиной дома, прибралась на кухне, поставила чайник — не для гостей, а для себя. Это был её мир, её крепость, и она не собиралась расплескивать себя, суетясь перед чужими.
Дверь распахнулась около одиннадцати, впуская вихрь голосов, топота и незнакомого парфюма.
— Ой, как тут у вас хорошо! — воскликнула Диана, словно сорвавшись с цепи. Худая, загорелая, в джинсовой куртке, она крепко сжимала руку Матвея — круглоглазого, вертлявого непоседы, который тут же потянулся к обуви на полке. — Воздух какой, зелень, простор!
— Здравствуй, Диана, — Олеся вышла из кухни, её голос звучал ровно, но в нем слышалось что-то неуловимое — то ли усталость, то ли примирение. — Как добрались?
— Нормально, только Матвей в дороге капризничал, — Диана уже разувалась, её взгляд скользил по коридору, заглядывая в комнату с машинкой. — О, а у тебя тут тканей прибавилось! Красиво, серьёзно так.
— Рабочая комната, — Олеся встала так, чтобы преградить путь, её тело стало щитом. — Туда не надо заходить.
— Да я просто посмотреть!
— Посмотрела. Пойдём на кухню, чай поставлю.
За чаем Диана сыпала благодарностями, словно бисером, — много, быстро, не слушая ответов. "Спасибо, что приняли, спасибо, что не бросили, вы для нас столько делаете…" Олеся лишь кивала, чувствуя, как нарастает тревожное ожидание. Эти слова благодарности у Дианы всегда были лишь прелюдией к главной мелодии.
И точно.
— Тут у вас так хорошо, — Диана обвела взглядом двор через окно, словно примеряя его на себя. — Матвейке уже нравится. Воздух, место, до центра недалеко…
— Диана, — Олеся поставила чашку, её голос был твёрд, но в глубине глаз таилась скорбь. — Ты с Матвеем можешь переночевать сегодня. Одну ночь. Завтра Артём найдёт вам жильё.
Диана повернулась к брату. Тот сидел рядом, мешал чай, не поднимая глаз, словно невидимая стена между ними.
— Подожди, — Диана чуть нахмурилась, её голос потерял прежнюю легкость. — Артём сказал, что вы поможете, пока я встану на ноги. Не на одну ночь.
Олеся взглянула на мужа. Артём, словно пытаясь унять какую-то внутреннюю дрожь, ещё старательнее мешал чай в чашке.
— Артём, — голос её прозвучал с невысказанной тревогой, — что именно ты ей сказал?
— Ну… что поможем. В целом.
— «В целом», — повторила Олеся, и в этом простом повторении звучала вся горечь её разочарования. — А в частности — сутки. Мы же вчера так договорились. Или ты тоже… замотался и забыл?
Диана, казалось, не теряла ни секунды. К обеду она уже, словно на разведке, обошла весь двор, заглянула в уютную беседку, даже посидела в ароматной бане-бочке, будто примеряя на себя новую жизнь. Матвей же, маленький вихрь энергии, носился по участку, безжалостно пиная мяч и оглашая окрестности заливистым, безудержным криком. Диана же, казалось, была к этому совершенно равнодушна, её мысли были далеко.
— А садик тут далеко? — спросила она, когда Олеся вышла во двор, решительно направляясь к бельевой верёвке.
— Через две улицы, — ответила Олеся, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— А поликлиника?
— Рядом с садиком.
— Удобно. Очень удобно. А автобусы до центра часто ходят? — Диана словно плела паутину вопросов, неотступно приближаясь к чему-то.
Олеся, повесив последнюю полотенце, прищурилась, пытаясь разглядеть эту паутину.
— Диана, — в её голосе проскользнула нотка усталости, — ты маршрут свой составляешь или просто интересуешься?
— Просто спрашиваю. Что такого? — Диана пожала плечами, но в глазах её мелькнул непокорный огонёк.
Они зашли в дом. Олеся не успела даже снять обувь — Матвей, словно обезумевший, уже дёрнул ручку двери в комнату с её любимой машинкой. Олеся чуть ли не с животным инстинктом перехватила дверь.
— Сюда нельзя. Там работа, — её голос дрогнул, — там дорогие ткани.
Матвей скривился, обиженно посмотрел на мать. Диана же, с плохо скрываемым раздражением, закатила глаза.
— Олесь, — её тон был снисходительным, даже капельку укоризненным, — он же ребёнок. Что он там такого сделает?
— Ты год назад то же самое говорила, — Олеся почувствовала, как внутри поднимается волна обиды и разочарования. — Ткань на восемь тысяч — вот что он сделал.
Из кухни вышел Артём, его лицо выражало растерянность и желание разрядить обстановку.
— Олесь, ну чего ты? Ребёнок просто дверь открыл.
— Ребёнок в прошлый раз «просто» изрисовал мне ткань на восемь тысяч, — Олеся чувствовала, как её голос набирает силу, — так что — нельзя.
— Могла бы и помягче сказать, — Артём пытался примирить их, но в его словах звучала тень неодобрения.
— Могла бы, — прошептала Олеся, чувствуя, как сердце сжимается от боли, — но тогда он зайдёт.
Артём лишь хмыкнул и снова скрылся на кухне. Олеся, с тяжёлым вздохом, закрыла дверь и встала перед ней, словно бронируя это пространство, пока Матвей не убежал успокаиваться во двор.
Вечером, когда дом наконец затих, Олеся наконец-то села за машинку. Заказ для ресторана сам себя не сошьёт. Она строчила, проверяла швы, утюжила, погружённая в свой тихий, но напряжённый мир. А за стеной, словно гром среди ясного неба, раздавался голос Дианы, болтавшей с подругами по телефону. Громко, безудержно, без тени смущения, будто абсолютно у себя дома. И каждая нотка её смеха, каждый звук её болтовни, казалось, проникал сквозь стены, напоминая Олесе о её чужом, незваном присутствии.
«Посмотрим, как пойдёт…» — эти слова, произнесённые небрежно, эхом отдавались в сознании Олеси. Не «завтра уезжаю», не «ищу квартиру», а робкое, неопределённое «посмотрим». Она остановила машинку, словно пытаясь удержать ускользающее будущее.
На кухне Артём, погружённый в телефон, казался отстранённым. «Куда завтра везёшь сестру?» — её голос прозвучал скорее как проверка, чем как вопрос. Артём вздохнул, оправдываясь нехваткой времени и дороговизной жилья. Олеся, почувствовав нарастающее недоверие, потребовала показать телефон, историю поиска. «Ты мне что, экзамен устраиваешь?» — его слова прозвучали с обидой, но Олеся видела лишь равнодушие. «Я проверяю, потому что ты ни черта не искал», — её голос был твёрд, но в глубине души дрожал страх. «Ну не так это просто…» — «Просто. «Авито», «комната посуточно», звонишь. Десять минут.»
Из комнаты выглянула Диана. Её демонстративный вздох, покачанный головой — безмолвное осуждение, но ни слова поддержки, ни предложения помощи. Её молчание ранило сильнее слов.
Утро встретило их ледяным молчанием. Олеся ушла на работу, оставляя за спиной невысказанные обиды. Через час, услышав чужой женский голос из кухни, она вернулась. Яркие ногти, сумка на стуле, остатки вчерашнего ужина… Карина, подруга Дианы, с непрошеной улыбкой рассказывала о том, как удобно будет Матвею в этом доме, о временной регистрации, как будто Олеся уже дала согласие. «Никто здесь никакую прописку делать не будет», — голос Олеси звенел отчаянной решимостью. «Не прописку, — поправила Диана, — Временную регистрацию… Чтобы Матвея в садик взяли». «Я знаю, что такое временная регистрация. И на это не соглашалась», — слова вырвались с горечью. «Артём сказал, что вы поможете». «Артём много чего говорит. Но дом мой».
Карина, почувствовав холод, поспешила уйти. Дверь захлопнулась, и лучезарная улыбка Дианы погасла. «Знаешь, Олеся, я не ожидала такой холодности. От семьи». «А я не ожидала, что «семья» будет планировать жизнь в моём доме без моего ведома».
Артём, услышав конец разговора, вышел из прихожей. «Олесь, ну ты перегибаешь. Временная регистрация — ерунда… А Матвею садик нужен». «Оформляй у Нины Павловны. Она мать, она рада будет». «Мать далеко, там неудобно». «А мне, значит, удобно?» Артём покраснел, его лицо выражало горечь и стыд.
— И я здесь живу, Олеся! — выдохнул Артем, сжимая кулаки.
— Живешь, — голос Олеси звенел от боли, — но не твоё это.
— Два года! Я тут всё своими руками, беседку поставил, баньку отстроил, двор облагородил!
— Банька — для тебя, а я в душе моюсь. Мангал — для твоих друзей, я мясо почти не ем. А двор… восемь лет я его берегла и лелеяла до твоего прихода. Не путай теплое с мягким, участие в быту с правом крови.
Артем почувствовал, как челюсть его сжала незримая сила. Диана, за его спиной, молчала. Её руки, скрещенные на груди, говорили о невысказанной боли.
— Ты знаешь что? — он бросил пакет на стол, словно в знак протеста. — Если своей родной сестре не находишь места, то и мне здесь не место. А если все вам тут — обуза, может, ты сама уйдешь?
Олеся смотрела на него, и в её глазах плескалась вселенская обида.
— Ты это… предлагаешь мне уйти из дома, что мне мать моя оставила?
Артем открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Он вдруг понял, какую чудовищную ошибку совершил. Его лицо исказилось от осознания. Он стоял посреди кухни, потерянный и опустошенный. Олеся же, словно приняв окончательное решение, заговорила, и голос ее, хоть и дрожал, звучал твердо:
— Значит так. До завтрашнего утра Диана с Матвеем уезжают. К твоей матери, в гостиницу, на съемную комнату — мне всё равно, куда. Хочешь сердцем помочь сестре — помогай. Из своего кармана, за свои трудовые. Но мой дом, моя работа и моё внутреннее спокойствие больше не будут вашим бесплатным решеньем.
— Ты не можешь так, — Артем покачал головой, пытаясь оттолкнуть от себя эту жестокую реальность. — Она же моя сестра. С ребёнком.
— Могу, — эхом отозвалась Олеся, и в голосе её слышалась усталость, накопившаяся за годы. — Это мой дом.
Диана, с покрасневшими глазами, словно после долгого плача или перед предстоящей бурей, вышла из комнаты.
— Олеся, ты вообще понимаешь, что творишь?! Я из другой страны вернулась, у меня ничего нет! Ни крыши над головой, ни денег, ни работы… А ты меня на улицу, в никуда?
— Не на улицу. К маме. У нее есть дом, есть комната, есть кровать. Тридцать километров – это не край света.
— Но мне в городе надо! Мне работу искать, Матвея в садик устроить, жилье… Что мне делать в твоем посёлке?
— Это вопрос к Артёму. Он тебя сюда позвал – пусть он и решает. Только не мою жизнь, не за мой счёт.
Диана, схватив телефон, выскочила во двор. Через несколько минут зазвонил телефон Олеси. Нина Павловна.
— Олеся, что ты творишь? — голос свекрови звенел от негодования. — Девочка с ребёнком приехала, а ты её гонишь? У тебя же дом большой, места полным-полно!
— Нина Павловна, дом не пустой. Я в нем живу и работаю.
— Ну и что? Потеснишься! Диане в городе работать надо, ребенка устраивать. Зачем ей мой посёлок? Что она там будет делать?
— А у меня что делать будет?
— У тебя хоть всё под рукой! Садик, магазины, автобусы. А у меня в посёлке что? Автобус два раза в день и магазин один на всю улицу…
— Нина Павловна, вы мне сейчас как раз объясняете, почему вашей дочери неудобно жить с вами. А мне, значит, должно быть удобно?
— Ты же жена его брата! Это твоя прямая обязанность!
— Моя единственная обязанность — сдать заказ через три дня. Всё остальное — это ваши запутанные семейные игры. Разбирайтесь сами, без меня.
Олеся резко оборвала связь.
Вечер опустился на дом, принеся с собой не просто тишину, а гнетущую тяжесть. Матвей, как потерянный, сидел на ступенях крыльца, бесцельно ковыряя землю старой палкой. Его взгляд упал на Диану, что застыла у забора, испуская тонкие струйки дыма.
— Мам, а мы когда домой поедем? — вырвалось у него, как крик души.
Диана глубоко затянулась, отвернувшись, словно пытаясь скрыть боль. Секунды растянулись в вечность, прежде чем она тихо прошептала:
— Скоро, родной. Совсем скоро.
Олеся наблюдала эту сцену из окна кухни, и сердце её сжалось. На мгновение её охватило что-то похожее на жалость — мальчишка был совершенно ни в чем не виноват, ему всего пять лет, он не выбирал эту горькую участь. Но эта мимолетная жалость не могла перевесить суровую правду: сочувствие к ребенку не означало, что она должна отдать свой собственный дом его матери, которая уже, наверняка, прикидывала, где тут детский сад и как оформить прописку.
Утро встретило их суровым молчанием. Артём, словно обреченный, загрузил чемоданы в машину. Без слов, с затаенной злобой, он избегал взгляда Олеси. Диана вышла последней, задержавшись на пороге, словно последняя тень.
— Ну что, довольна? Теперь, я полагаю, стало ясно, какая ты на самом деле «семья».
— Семья не начинается с предательских решений, принятых за спиной того, кто владеет этим домом, — голос Олеси был спокоен, но в нем звенела сталь. — Удачи тебе, Диана. Искренне.
Диана лишь фыркнула, как раненая птица, и направилась к машине. Матвей обернулся, протянув руку в прощальном жесте. Олеся, превозмогая боль, помахала в ответ.
Машина растворилась вдали. Олеся осталась стоять во дворе, впитывая пугающую, звенящую тишину.
Артём вернулся через три долгих часа. Он вошел, молча опустился на кухне, его плечи казались неподъемно тяжелыми. Олеся поставила чайник, его тихое гудение нарушило мертвую тишину.
— И что теперь? — спросил он наконец, его голос был надломлен.
— Теперь ты мне объяснишь одну вещь, — Олеся посмотрела ему прямо в глаза. — Когда именно ты решил, что этот дом — твой?
— Я не решал…
— Я решала. Сначала — беседка с мангалом, весёлым царством для твоих друзей. Потом — баня-бочка, твоя заветная мечта. И вот — твои друзья, завсегдатаи выходных, с лёгкой руки окрестившие это место «дачей Артёма». А ты, даже не попытавшись их поправить. И теперь, без единого слова со мной, ты заселяешь сюда сестру. Ты не строил со мной жизнь, Артём. Ты просто обживался. Словно мысль о том, что если достаточно долго топтать чужие полы, они сами собой станут твоими.
— Но я же вкладывался! Забор красил, двор…
— Покрасить забор — это не ипотека. И уж точно не наследство. Этот дом — дар моей матери. Я здесь выросла, я здесь трудюсь, я здесь дышу. А ты за два с половиной года привык, что всё вокруг — твоё. Только вот оно — не твоё.
Артём поднялся.
— И чего же ты хочешь?
— Чтобы ты запомнил. Ещё раз приведёшь в мой дом кого-то без моего ведома — и сам окажешься за порогом.
— Ты мне угрожаешь?
— Как угодно можешь это воспринимать.
Он стоял, сжав кулаки, лицо пылало.
— Значит, так, да? Я опозорилась перед родными из-за тебя. Сестру свою, униженную, к матери повезла. А ты мне теперь ещё и угрожаешь?
— Ты сам себя загнал в эту ситуацию, Артём. Не я.
Он развернулся, вышел из кухни, хлопнул дверью в спальню. Раздался грохот шкафа. Через двадцать минут он появился снова, с сумкой, лицо напряжено, дёргано.
— Ты сейчас сама всё доломала. Наши отношения. Я ведь как лучше хотел, для семьи старался. А ты… — он ткнул пальцем в её сторону. — Ещё сама прибежишь. Поплачешь здесь одна в своём доме — и прибежишь.
— Не льсти себе, — Олеся оставалась неподвижна. — Дверь за собой закрой.
Дверь захлопнулась. Машина завелась, медленно выехала со двора. Наступила гнетущая тишина.
Олеся вышла во двор. Постояла, огляделилась. У беседки валялись шампуры, пустыми бутылками напоминали о прошлых посиделках, пакет с углём, мокрое полотенце на перилах бани. Она собрала всё в мешок, закрыла баню на ключ, сложила вещи Артёма из беседки в ящик.
Вернулась в дом, прошла в свою комнату. На столе лежал лён, раскроенный наполовину. Она взяла мамины ножницы, села, провела пальцем по тёмным деревянным ручкам. Такие тёплые, гладкие, родные.
Через неделю Артём приехал за остальными вещами. Олеся открыла дверь, молча указала на ящики в прихожей — она уже всё собрала.
— Жаль, что ты оказалась такой жадной и упрямой, — сказал он, поднимая коробку.
— Я не жадная. И ты это прекрасно знаешь. А вот ты себя показал во всей красе.
Он вышел, не оборачиваясь.
В тот же день, когда высвободилось драгоценное время, Олеся подала на развод. Заказ для ресторана был выполнен в срок, сорок пять тысяч легли на карту щедрым поступлением. И она, поддавшись внезапному порыву, купила себе новый отрез шёлка – просто потому, что давно мечтала об этом, просто потому, что могла.
Вечер опустился на комнату, тихий и умиротворяющий. Олеся склонилась над шитьём, пальцы её ловко управлялись с иглой. За окном сгущались сумерки, и двор погрузился в безмолвие – ни звуков чужих голосов, ни весёлой музыки из беседки, ни даже терпкого запаха углей. Старые мамины ножницы, верные спутницы, покоились на краю стола, как всегда, храня в себе тепло и мудрость. Дом дышал запахом ткани и абсолютной тишины.
На одно мгновение сердце ёкнуло, пронзённое горьким сомнением: а может, стоило пойти на уступки? Смириться, замолчать, позволить? Мысль о маме мелькнула в голове, и Олеся представила, как бы поступила она. И в ответ на эту мысль на губах её появилась лёгкая, горькая усмешка – мама бы и до утра не терпела.
С решимостью, рождённой из внутренней силы, Олеся взяла ножницы и начала резать.