Каждую пятницу в семь часов вечера, как по расписанию, раздавался звонок в квартире Лидии и Андрея, требовательный, заливистый — такой бывает только у людей, которые уверены: им откроют в любом случае.
— Открывай давай, — буркнул Андрей, не отрываясь от телефона. — Мама звонит.
Лидия вздохнула, отставила чашку с остывшим чаем и поплелась к домофону. Она знала, что сейчас будет.
Всегда всё было одинаково. Сначала стандартные полчаса дежурных фраз: «Как дела?», «Что ели?», «Не болеете?» А потом — неизбежное.
Вера Степановна вошла в прихожую, как генерал на плац. Невысокая, коренастая, с вечно поджатыми губами и рысьими глазами, которые за полсекунды сканировали каждую пылинку.
Она скинула пальто, даже не взглянув на вешалку, которую Лидия специально освободила, и аккуратно, с демонстративной медлительностью, повесила его сама.
— У вас тут сквозняк, — сказала женщина вместо приветствия.
— Здравствуйте, Вера Степановна, — улыбнулась Лидия.
— Здравствуй, если не шутишь. Андрей! — уже громче позвала она. — Ты чего мать встречать не выходишь?
Сын появился из кухни, виновато чмокнул её в щеку и тут же попытался увести в комнату:
— Мам, проходи, садись. У нас тут как раз пирог…
— Пирог — это хорошо, — Вера Степановна проследовала в гостиную и остановилась.
Она обвела взглядом комнату, застыла посреди ковра и медленно повернулась вокруг своей оси. Ее лицо сначала побледнело, потом налилось свекольным оттенком.
— А где… — голос ее сел. — Где мебель?
Лидия и Андрей переглянулись. Вот оно. Гарнитур «Венский лес» — четыре предмета: стенка, сервант, обеденный стол и шесть стульев с резными спинками, из массива сосны, темно-золотистого, почти янтарного цвета.
Вера Степановна купила его двадцать три года назад, еще до рождения внука. Это была мебель из ее прошлой, счастливой жизни — жизни, где был муж, где по выходным собирались гости, где пахло корицей и дорогим табаком.
После смерти мужа Вера Степановна переехала в однокомнатную квартиру, тащить туда громоздкий гарнитур было некуда. И она торжественно, со слезами, вручила его молодой семье.
— Это на века, — говорила она тогда, поглаживая полированную дверцу. — Я его в девяносто четвертом по блату брала, настоящий дуб. Вырастет Миша будет вам обстановка, как в европейском доме.
***
Прошло семь лет. Миша вырос и съехал в общагу. Дуб, как оказалось, был сосной.
А дизайн «европейского дома» образца девяностых превратился в громоздкую ненужность, который занимал полкомнаты и накапливал пыль на фигурных резных элементах.
Лидия просила мужа избавиться от гарнитура три года. Андрей упирался, бормотал «мама расстроится».
Но однажды, после того как Лидия разбила палец, споткнувшись о резную ножку, он сдался.
Супруги продали гарнитур через «Авито» за смешные деньги — десять тысяч за всё.
Покупатель, молодой парень в заляпанной краской куртке, грузил гарнитур в газель и радовался как ребенок: «Для гаража самое то! Полки под инструменты сделаю, стулья на дачу».
Лидия тогда даже испытала облегчение. Мебель наконец нашла свое место. Андрей попросил не рассказывать матери.
Он клятвенно обещал, что сам, при случае, всё ей мягко объяснит. Но «случай» наступил раньше.
Соседка снизу, тетя Зина, увидела, как выносят гарнитур, и тут же сделала доложила по цепочке свекрови.
И вот теперь Вера Степановна стояла посреди пустоты. Потому что на месте стенки был дешевый стеллаж, сервант заменил узкий консольный столик, а стол и стулья — компактный лофт-комплект из металла и состаренного дерева. Стало просторно, светло и совершенно негде скапливаться пыли.
— Вы продали, — прошептала Вера Степановна, констатируя факт.
— Мам, давай спокойно, — начал Андрей, делая шаг вперед.
— Не подходи! — она вскинула руку, как регулировщица, и пнула носком туфли ножку нового стола. — А где моя мебель? Отец бы сейчас умер от инфаркта...
— Мама, папа уже десять лет как умер. И он вообще хотел «Чайку» купить, а не «Венский лес», ты сама рассказывала.
Вера Степановна замерла, уставившись на сына.
— Ах, значит, так? — голос дрогнул. — Я по морозам ездила, выбивала стенку, сердце свое рвала, а вы… вы мою память на помойку выбросили? Почем взяли? Тысячу? Две? Я знаю, по чем сейчас старьевщики берут!
— Десять тысяч, — тихо сказала Лидия.
Вера Степановна схватилась за сердце. Комната замерла. Андрей побелел, бросился к матери и подхватил под локоть.
— Воды, — скомандовал он жене. Лидия метнулась на кухню, налила стакан, по пути задела угол — вода расплескалась.
Когда она вернулась, свекровь уже сидела на новом стуле — том самом, который пнула минуту назад, — и мелко трясла головой.
— Я старый человек, — выдавила она, отодвигая воду. — Я для вас старалась. А вы… вы не имели права. Мебель не ваша была, а моя. Я ее подарила, но с душой…
— Подарок — это переход права собственности, — ляпнула Лидия, и тут же пожалела.
Вера Степановна посмотрела на нее с таким выражением, будто перед ней была не невестка, а мышь, вылезшая из-под плинтуса.
— Ты... ты это специально? — прошептала она. — Ты его надоумила? Андрюша так бы не сделал, если бы не ты. Ты, Лида, всегда против меня была. Я знаю.
— Она не была против, — устало сказал Андрей. — Мам, мебель была неудобная. Миша чуть ногу не сломал, когда об стул запнулся, в пятом классе.
— Это он неуклюжий, как ты в отца! А виновата мебель?
— Миша сам просил её продать, — вставила Лидия.
— Миша! — Вера Степановна вдруг перестала дрожать. — Мой внук? Он что, в этой грызне тоже участвует? Ах вы… сговорились все. А меня не спросили?
— Вам-то какая разница? Вы у нас раз в полгода бываете! — Лидия сама не ожидала от себя такой прямоты. Слова вылетели сами.
Андрей зажмурился, как от удара. Вера Степановна медленно, очень медленно встала со стула.
— Я всё поняла, — сказала она ледяным тоном. — Команда, значит, у вас тут, а я чужая. Все мои дары — в топку. Ну, живите без моих даров.
Она направилась к выходу, на ходу хватая пальто. Андрей кинулся за ней, пытался удержать, но мать вырвала руку:
— Не трогай! Отца не уберег, теперь меня хоронить собрался? Я сама уйду, сама.
Дверь хлопнула.
***
После этого все пятницы превращались в ад. Каждый уик-энд начинался одинаково: в десять утра звонил телефон.
Вера Степановна не приходила — она теперь игнорировала личные визиты, — но атаковала по телефону, через сообщения в «Одноклассниках». Тон варьировался от холодного сарказма до истерики.
— Здравствуй, Андрюша. Как там ваша новая жизнь? Всё выбрасываете, да? А меня выкинуть не пробовали?
— Мам, хватит.
— А что я? Я ничего. Я старуха, мне недолго осталось. Пусть хоть при жизни узнаю, как сынок моими вещами торгует. Кстати, платье мое подвенечное привезти вам? А книжки отца?
— Мы только мебель…
— Мебель! Я на этой мебели я вашего отца кормила! По праздникам! Когда у вас еще Мишки не было! Вы, молодые, вообще понятия не имеете, на чем сидите. Вернее, не сидите уже.
Андрей включал громкую связь, и Лидия слышала каждое слово. Она пыталась не вмешиваться, но однажды не выдержала.
— Вера Степановна, ну что вы нас мучаете? Ну продали и продали. Купим вам новую, такую же, хотите?
— Мне не нужна новая. Мне моя нужна, — в голосе свекрови послышались слезы, но Лидия уже научилась их отличать: сейчас это были крокодильи. — А ты, Лида, молчала бы. Ты вообще в нашу семью хоть что-то принесла? Дача у твоей матери есть?
У Лидии и её матери не было дачи. Мама работала уборщицей в школе, папа — водителем автобуса. Единственным наследством был старый торшер, который стоял в спальне.
***
Однажды свекровь прислала фотографию по ватсапу. На ней была старая, выцветшая фотография: мужчина в свитере, молодая Вера Степановна в платье в горошек, и за ними — тот самый гарнитур. Подпись: «Вот где было счастье. А вы его продали».
Андрей расплакался — впервые за много лет. Лидия видела, как он сидит на кухне, уткнувшись в телефон, и плечи его вздрагивают.
— Знаешь что, — сказала Лидия, присаживаясь рядом. — Давай я с ней поговорю.
— Не надо. Она сожрет тебя с потрохами.
— Пусть попробует.
И Лидия сделала то, на что не решалась годами: набрала Веру Степановну сама, когда Андрей ушел в душ.
— Вера Степановна, здравствуйте. Не кладите трубку, пожалуйста. Я хочу извиниться.
— Интересно, — голос свекрови был настороженным и одновременно жадным до продолжения.
— Мы не должны были продавать гарнитур без вашего ведома. Это было некрасиво. Андрей переживает. Я переживаю. Давайте приедем к вам в воскресенье, поговорим спокойно. Что хотите сделаем.
— Что вы сделаете? Мебель назад не вернете.
— Не вернем, это правда. Но мы можем… — Лидия зажмурилась, пересиливая гордость. — Можем купить вам новый сервант. Хороший, из массива. Или реставрацию закажем для той, что у вас осталась. Вы только скажите.
— Не надо мне ничего покупать.
— Вера Степановна, — Лидия почувствовала, как внутри поднимается волна отчаяния, и вдруг сказала правду. — Мы продали мебель, потому что она была некрасивая. Неудобная. Она давила на нас. Буквально. Каждый день смотреть на эту тяжелую стенку, на эти пыльные резные штуки… Мы чувствовали себя не в своей квартире. Понимаете?
В трубке повисла тишина. Лидия уже пожалела, что сказала это. Зачем? Зачем ранить старую женщину, которая цепляется за полированную сосну как за доказательство своей нужности? А потом Вера Степановна произнесла то, чего Лидия никак не ожидала.
— Некрасивая? — её голос дрогнул от растерянности. — Как… некрасивая? Я считала, мы с мужем вкус имели. Нам все завидовали.
— Вкус был хороший для своего времени, — мягко сказала Лидия. — Сейчас другое время. Как у вас, наверное, когда-то было модно одно, а потом стало другое.
— А вы, значит, модные?
— Для данного времени, вполне...
Повисла еще одна долгая пауза. Лидия слышала, как свекровь тяжело дышит в трубку, а потом раздался всхлип.
— А я… а я что теперь? — спросила Вера Степановна совсем тихо. — Я когда на гарнитур смотрела, мне казалось, что Сережа как будто живой. А теперь его нет.
Лидия закрыла глаза. Внутри всё перевернулось. Злость ушла, на ее место пришла обыкновенная человеческая тоска.
— Вера Степановна, — сказала она негромко. — Вашего мужа нет не потому, что мы продали стулья. Он был бы рад, если бы вы были счастливы. Не в стульях дело.
— В ком же?
— В нас. Мы же есть: Андрей, Миша и я. Даже если я вам не нравлюсь.
— Ты… — свекровь замялась. — Ты невыносимая, Лида. Всегда была. Но сейчас… сейчас ты говоришь правду.
Они договорились встретиться в ближайшее воскресенье на кухне Веры Степановны, где из старого гарнитура осталась только одна тумбочка, на которой стояли фотографии.
***
В воскресенье Андрей нервничал так, что три раза перевязывал шнурки. Лидия взяла с собой пирог с яблоками.
Вера Степановна встретила их молча. Она прошла на кухню, села и сложила руки на коленях.
Ни слова о мебели, ни слова об упреках. Лидия поставила пирог на стол, налила чаю. Андрей мялся в дверях.
— Садитесь уже, — сказала свекровь устало и вдруг добавила. — Я вчера к врачу записалась. Колено болит. Сказала — может, замену надо будет сделать.
— Почему ты ничего не говорила? — Андрей подскочил, как ошпаренный.
— А кому говорить? Вы мебелью своей заняты… — и тут она поймала взгляд Лидии. — Ладно. Проехали. Ты пирог, говоришь, сама пекла? По моему рецепту?
— Да. Правда, тесто, кажется, перестояло.
— Дай сюда, — Вера Степановна отломила кусочек и пожевала. — Перестояло, но ничего, научишься.
Больше разговора о проданном гарнитуре не заходило. Каждый делал вид, что ничего не произошло.