Артем улетел в Екатеринбург в семь утра, а в девять мне позвонил мужчина, голоса которого я никогда в жизни не слышала, и продиктовал адрес – наш город, наш район, через три улицы от нашего дома.
Но по порядку.
***
Будильник сработал в полпятого. Артем ворочался всю ночь, вставал пить воду и дважды ходил проверять, закрыта ли входная дверь. Я не спала тоже, лежала, считала его вздохи, как считают овец. Только овцы помогают уснуть, а чужие вздохи нет.
Утром он собирался бестолково, как будто летел впервые: рубашки доставал не те, носки найти не мог, зарядку для ноутбука засунул в карман пуховика вместо чемодана.
Я стояла на кухне в его старом свитере с растянутым воротом, который он грозился выбросить еще года три назад, и молча наблюдала.
Надо сказать, Артем и в лучшие времена собирался так, будто его кто-то подгоняет. Редактор в маленьком издательстве, человек вечно опаздывающий, вечно виноватый и вечно пахнущий типографской краской. Даже дома от него пахло этой краской, к которой я принюхалась настолько, что перестала замечать.
А когда он уезжал, замечала, что не пахнет. И от этого делалось неуютно.
– Вер, ты мой портфель не видела?
– В прихожей, на тумбочке.
Он метнулся в прихожую, загремел чем-то и вернулся уже в пуховике, с чемоданом и без портфеля.
– А портфель?
– Не влез. Ладно, там ничего срочного.
На пороге он потоптался, высокий, сутулый, с залысинами, которые я любила, которых он стеснялся. Пуховик был синий, с заедающей молнией и пятном от кофе на рукаве. Я много раз предлагала купить новый, но он упрямо отказывался.
– Ну, я поехал?
Это прозвучало как вопрос. Как будто он спрашивал разрешения. Или, может, ждал, что я скажу «останься». Но я сказала свое обычное:
– Лети.
Он кивнул и вышел, не поцеловав меня на прощание. Впрочем, мы давно не целовались на пороге, последние года два или три точно.
***
Дверь закрылась, и квартира стала слишком большой. Так всегда бывало, когда Артем уезжал. Стены как будто раздвигались, и в этом просторе – кухня, коридор, его комната с книжными стопками на полу – делалось слышно, как гудит холодильник.
Я включила радио, чтобы не сидеть в тишине, и принялась убирать квартиру. Привычка такая, когда не знаю, что мне делать, навожу порядок. Артем называл это «нервная уборка» и был, в общем-то, прав.
Бухгалтер, который в свободное от работы время перекладывает вещи с места на место, что поделать, но так и есть.
В прихожей на тумбочке лежал его портфель, который «не влез». Я хотела убрать его в шкаф и зачем-то открыла. Внутри было немного: распечатанная рукопись, ручка, пачка салфеток и блокнот в клетку. Блокнот раскрылся сам на странице с загнутым углом. Почерком Артема было написано: «такая-то улица, 14, кв. 9».
Наш район. Указанный бульвар я проходила мимо каждый день, когда шла на остановку. Пятиэтажки, палисадники, старушки на лавочках. Три улицы от нашего дома.
Почерк был Артема, но какой-то другой, резкий, мелкий, словно он записывал на ходу, в метро или в такси. Я захлопнула блокнот и положила обратно.
А потом зазвонил телефон.
***
Номер не определился. Я взяла трубку, еще думая про блокнот, про почерк, про этот бульвар.
– Алло?
– Здравствуйте. Это Вера?
Голос был мужской, хриплый, незнакомый. Басистый, с деловитой интонацией, какая бывает у курьеров или сантехников из управляющей компании.
– Да, слушаю.
– Записывайте адрес. Такой-то бульвар, четырнадцать, квартира девять. Вас ждут.
И повесил трубку.
Я стояла посреди прихожей с телефоном в руке и не могла его опустить. «Вас ждут» – два слова, а я уже не слышала ни радио, ни холодильника, ничего. Кто ждет? Почему этот человек знает мое имя? Почему тот же адрес, что и в блокноте?
Я набрала Артема, но «абонент недоступен», самолет, конечно, он же в воздухе.
Или нет? Может, никакого Екатеринбурга нет?
***
Я сидела на табуретке на кухне, крутила в пальцах ложку, и сама не заметила, как начала перебирать в уме последние месяцы. Не специально, просто так получилось, будто кто-то начал перематывать пленку назад.
Последние три месяца Артем задерживался на работе. Не каждый день, но два-три раза в неделю стабильно. Приходил к девяти, говорил «пробки» или «аврал с версткой», ужинал молча, утыкался в ноутбук. Я ни о чем не спрашивала. Мы с Артемом вообще в последнее время мало разговаривали, не потому, что ссорились, а потому, что вроде бы обо всем уже поговорили за шестнадцать лет. Что тут нового расскажешь.
Потом был пиджак. Месяц назад он надел пиджак на какую-то книжную ярмарку, а вечером я полезла в карман за своей заколкой, которую по ошибке туда сунула еще утром. Заколку не нашла, но нашла аптечный чек. Длинный такой, на какой-то препарат, название ничего не говорило, и его сложно было выговорить с первого раза.
Я поискала в интернете. Это оказалось средство, которое назначают пожилым людям. Дорогое, серьезное, не витамины.
Тогда я даже не подумала ничего плохого. Решила: кому-то на работе посоветовали, а Артем купил, он добрый. Но теперь, сидя на кухне, я подумала по-другому. Кто-то, кому он покупает дорогие лекарства. Кто-то, чей адрес он записывает торопливым почерком. Кто-то, кого он навещает два-три раза в неделю.
А еще, и это было хуже всего, я вспомнила, как неделю назад перед сном Артем сказал:
– Вер, мне нужно тебе кое-что рассказать. Но не сейчас. Потом.
Я буркнула «ладно» и повернулась к стене, потому что хотела спать. А он лежал рядом, и я чувствовала, что он не спит, но не повернулась. Теперь я знала, что именно он хотел рассказать. Или думала, что знала.
***
Можно было никуда не ехать. Позвонить подруге, выпить чего-нибудь успокоительного, дождаться, пока Артем приземлится, и спросить его напрямую. Нормальный, разумный план. Я даже налила себе воды и села за стол с твердым намерением ничего не делать.
Но стакан с водой стоял, я смотрела на него и думала: вот он приземлится, позвонит, и я спрошу. А он скажет «потом». Или соврет. Или скажет правду, но по телефону, и я буду сидеть на этой же табуретке и слушать, не видеть его лица, не понимать – врет или нет.
А потом пройдет день, два, неделя, а я так и не узнаю. Буду ходить мимо этого бульвара на остановку, каждый раз поворачивать голову к дому четырнадцать и гадать.
Была еще одна мысль, тихая, противная, которую я гнала, но она упорно возвращалась. Что я приду и увижу то, чего нельзя будет развидеть. Чужую зубную щетку, детские ботинки в прихожей, фотографию на холодильнике. Что-нибудь такое, после чего не получится сделать вид, что жизнь продолжается.
Эта мысль была самой страшной, но не потому, что я боялась правды, а потому, что боялась, что правда окажется такой, что я с ней не справлюсь. А я привыкла справляться.
Через четыре минуты я уже одевалась.
Кто-то скажет: зачем? Что ты собиралась там увидеть, какую правду? А я не знаю. Просто не могла сидеть, тело не позволяло. Ноги несли сами, и я подчинилась, бороться с собственными ногами – занятие бессмысленное.
***
На улице было серо и промозгло. Я шла по улице и считала дома. Аптека, парикмахерская, продуктовый, где буква «д» отвалилась еще в прошлом году. Все знакомое, все родное, и от этого еще страшнее, потому что где-то здесь, в трех улицах от моего дома, мой муж, оказывается, вел параллельную жизнь.
Ну, я так думала тогда, что поделать.
Вот тот бульвар, дом четырнадцать. Обычная кирпичная пятиэтажка, таких в нашем районе десятки. Палисадник, подъезд без домофона. Я зашла и стала подниматься.
На площадке между вторым и третьим этажом стоял велосипед без переднего колеса, пахло вареной капустой. Я остановилась перед дверью с номером «9» и прислушалась.
За дверью работал телевизор. Кто-то смеялся, не живой человек, а запись, студийный смех, потом голос, детский, звонкий, снова смех. Это был «Ералаш», я узнала начальную песенку, ее не спутаешь ни с чем.
Кто смотрит «Ералаш» в десять утра в будний день? Пенсионер, домохозяйка, чей-то ребенок, оставленный дома. Да кто угодно на самом деле.
Я подняла руку и позвонила в дверь.
***
Открыли не сразу. Сначала щелкнул замок, потом заскрипела цепочка, потом дверь приоткрылась на длину этой цепочки ровно на ладонь. В щели показалось лицо.
Я узнала ее не сразу. Надо сказать, последний раз мы виделись восемь лет назад на дне рождения Артема, и тогда она была другая. Прямая, строгая, с этим своим тугим пучком и взглядом, от которого хотелось проверить, правильно ли ты поставила ударение в слове «звонит». Учительница русского языка, тридцать лет стажа, привычка поправлять чужую речь и манера говорить «вы» даже тем, кого знала пятнадцать лет.
Раиса Павловна постарела так, что я прижала руку к горлу, потому что первое, что рвалось наружу, было то ли «ох», то ли что-то другое.
Она стала меньше, ниже ростом, будто осела. Пучок все тот же, но волосы поредели, и сквозь них просвечивала кожа. Темное платье висело на ней. Руки с пигментными пятнами, хотя ногти аккуратные. Но лицо…
Это было лицо человека, который живет один и давно перестал следить за тем, как выглядит.
– Раиса Павловна?
Она посмотрела на меня, и я заметила, как по ее лицу прошла тень. Она узнала меня, но не сразу.
– Вера?
Она сняла цепочку.
***
Квартира была маленькая, однокомнатная, но прибранная с той педантичной аккуратностью, которую Раиса Павловна, видимо, сохранила даже сейчас. Тапочки у порога стояли двумя парами, одна женская, одна мужская, размер Артема. Я посмотрела на них и почувствовала, как дрожь в животе утихает, а вместо нее приходит тяжелое, тянущее чувство.
Ей-богу, я ожидала встретить кого угодно. Но не свекровь, которую я вычеркнула из жизни восемь лет назад после того, что она сказала при всей родне на том дне рождения.
Тогда, при гостях, при двоюродных тетках, при соседях, она сказала, что я «не дала ей внуков». Вот так, этими словами, глядя мне в глаза. Это было не по моей вине, а по медицинской причине, и она об этом она знала. И Артем просил ее быть деликатной со мной. А она встала из-за стола, подняла рюмку и сказала вслух то, что другие думали, но хотя бы молчали.
Я ушла из-за стола, собрала сумку и сказала Артему:
– Или я, или она.
И он выбрал меня. Или мне так казалось...
Теперь, стоя в маленькой прихожей, я понимала, что он не выбирал. Он просто делал все сразу: жил со мной и тайком навещал мать. Перевез ее из Саратова. Снял ей квартиру через три улицы от нашего дома. Покупал дорогие лекарства. Задерживался «на работе» два-три раза в неделю…
И вот, «командировка».
– Проходите, Вера, – сказала Раиса Павловна.
На «вы», как и всегда. Как будто ничего не изменилось.
В комнате на столе стоял электрический чайник, вазочка с сушками и две пиалы на блюдцах. Значит, она знала, что я приду. Артем предупредил. Меня не просто «ждали», меня ждали с накрытым столом. Одну из пиал я когда-то подарила Раисе Павловне на ее новоселье в Саратове, когда еще все было хорошо. Или нам казалось, что хорошо.
Она сохранила ее… Раиса Павловна предложила мне сесть, села напротив и аккуратно разложила салфетки. Руки у нее подрагивали чуть-чуть, но она контролировала это.
– Артем решил, что вам надо прийти, – сказала она. – Он долго не решался. Полгода, наверное. Или больше.
Я молчала. Не потому, что не хотела говорить, а потому, что если бы открыла рот, оттуда полезло бы все сразу. И обида, и злость, и облегчение, и что-то еще, стыдное, для чего нужно было сначала разобраться в себе.
– Я знаю, что вы мне не простили, – продолжала она, глядя не на меня, а на свои руки. – Я и сама себе не простила. Это было жестоко. Я это понимаю.
Она подняла глаза, и я увидела в них не раскаяние, не мольбу, ничего такого удобного для меня. Я увидела усталость. Усталость человека, который восемь лет несет вину и уже привык к ее тяжести, как привыкают к хромоте.
***
Зазвонил мой телефон. На экране высветилось: «Артем».
– Ну что, нашла? – голос его был тихий, с этим его «ну-у-у» на выдохе, по которому всегда можно понять, что он волнуется. – Вер, ты только не злись. Я знаю, что надо было сказать. Я собирался. Сто раз собирался. Просто не мог.
– А командировка? – спросила я.
– Командировка настоящая. Я правда в Екатеринбурге. Но... Ну, я попросил Эдуарда, это сосед, позвонить тебе. Дал ему твой номер, попросил сказать адрес. Потому что если бы я сам... ты бы не поехала. А если бы поехала со мной, то ничего не вышло бы. Я вас знаю обеих.
Я хотела сказать, что он не имел права. Что это подло, вот так, втайне. Что я ему не подопытная, которую нужно подвести к правильному решению, как лошадь к водопою.
Но вместо этого посмотрела на Раису Павловну. Она сидела прямо, как на уроке, и смотрела в окно. По столу ползла полоска света от окна, и та сохраненная пиала стояла в этой полоске.
Я смотрела на эту пиалу, и то, что стояло у меня в груди все эти восемь лет, плотное и горячее, медленно, тяжело, будто мебель двигают по полу этажом выше, чуть отодвинулось. Не прощение, нет, до прощения было далеко. Но по крайней мере стало можно дышать.
Пятнадцать лет назад я выбирала эту пиалу на рынке в Саратове, и продавщица сказала:
– Берите, фарфор крепкий, на всю жизнь хватит.
– Ладно, – сказала я.
Артем выдохнул в трубку.
– Ладно – это что? – спросил он осторожно.
– Это ладно, – сказала я.
Я положила телефон на стол, подтянула к себе пиалу и повернулась к Раисе Павловне.
– Чай, наверное, остыл, – сказала я.
Раиса Павловна посмотрела на меня, и губы у нее дрогнули.
– Я подогрею, – ответила она и встала.
За окном ветер раскачивал ветки, и где-то внизу хлопнула подъездная дверь. Я сидела и держала в руках пиалу, которую подарила пятнадцать лет назад женщине, сказавшей мне самые жестокие слова в моей жизни. Пиала была теплая.
Ладно…