На окраине города стоит кинотеатр «Космос». Закрыли его в 90-е, говорят, после пожара. Но местные знают: никакого пожара не было. Просто однажды вечером на сеанс пришло слишком много зрителей. Не в зале — на экране.
Я впервые попал туда лет в пятнадцать. Мы, пацаны с района, пролезли через дыру в заборе. Внутри пахло гарью, сыростью и ещё чем-то сладким — как старые духи. В фойе — лужи на полу, разбитые автоматы с газировкой, афиши 1989 года: «Курьер», «Маленькая Вера», «Приключения Электроника».
В большом зале кресла выдраны, сцена пуста, на стене дыра от проекционной будки. Но экран — белый, натянутый, чистый. Как будто его мыли вчера. Странно для места, где двадцать лет никто не убирал.
Мы расселись на полу, курили, травили байки. А потом экран засветился сам собой. Сначала белый шум, потом — чёрно-белое кино без звука. Ни названия, ни титров. Просто камера едет по улице, которую я сразу узнал — наша улица, только деревья ниже, машины старые. Идут люди в одежде из 80-х.
Мы подумали: киноплёнка осталась, проектор включился от сквозняка. Но в кадре мы заметили знакомое лицо. Мой друг Пашка ткнул пальцем: «Смотри, это же тётя Зина с первого подъезда. Только молодая!». Действительно, по экрану шла соседка, которой сейчас под семьдесят, а там ей лет двадцать пять. Она несла сумку с продуктами, улыбалась в камеру и махала рукой — не нам, а кому-то за кадром.
Потом кадр сменился. Двор, качели, девчонки в платьях. Одна из них обернулась — и Пашка побелел. Это была его мама. Такая же, как на старых фото. Она смеялась и крутилась перед камерой, потом остановилась, посмотрела прямо на нас и… моргнула. Дважды. Как будто знала, что её смотрят через двадцать лет.
Фильм продолжался полчаса. Мы увидели, как наши родители гуляют по парку, как играют в домино дедушки, которых уже нет, как открывают в нашем дворе первый магазин. И в конце — крупный план: дверь подъезда, на которой кто-то написал мелом «Космос 1991». И надпись исчезает, появляется снова: «Приходите ещё».
Экран погас. Мы сидели молча, потом вылезли обратно. Пашка сказал: «Давай не будем никому рассказывать». Не рассказали. Но через неделю вернулись одни — уже без всей толпы.
В этот раз экран засветился почти сразу. Качество лучше, цветное. И мы увидели себя. Таких, как сейчас: в кедах, худи, с сигаретами. Мы сидели на полу в этом же зале, курили, тыкали друг в друга. Камера обходила нас по кругу. Потом остановилась на одном лице — моём. Я на экране вдруг посмотрел прямо в объектив и сказал (в фильме не было звука, но я услышал голос у себя в голове): «Не приходи сюда больше. Уходите. Пока не поздно».
Я захотел встать и уйти, но ноги не слушались. На экране — что-то изменилось. В углу кадра, за нашими спинами, появилась фигура. Тёмная, высокая, без лица. Она стояла и смотрела. А потом начала двигаться — медленно, как в замедленной съёмке, не ногами — плыть. К нам. К экрану. Сквозь него.
Мы выбежали оттуда, не помня себя. Через три дня кинотеатр огородили новым забором с колючей проволокой и повесили табличку «Опасно. Вход запрещён». Поговаривали, что электрик, который пришёл отключать рубильник, нашёл в проекционной будке киноплёнку. На ней был записан наш побег из кинотеатра — со спины, как будто кто-то стоял в зале и снимал нам вслед.
Пашка переехал в другой город. Я остался. Иногда ночью прохожу мимо и вижу: в щелях заколоченных окон горит тусклый свет. Будто экран всё ещё работает. И кто-то сидит внутри и смотрит на меня.
Я знаю, что однажды я вернусь. Потому что в конце той плёнки, которую нашёл электрик, была надпись, выведенная мелом на полу фойе:
«Следующий сеанс — через год. Вход свободный. Не опаздывайте».
Никто не знает, когда именно. Может, сегодня. А вы случайно не слышали, что по ночам из заброшенного кинотеатра доносится музыка? Если слышите — не ходите на свет. Там уже заняты все места. Кроме одного.
Рядом с тобой.