— Не должна была соглашаться, — сказала Нина вслух, хотя в квартире никого не было. Только кот Василий посмотрел на неё с подоконника и отвернулся, как будто и сам всё знал.
Она стояла у плиты и помешивала суп, который уже давно был готов. Просто надо было чем-то занять руки. Иначе она снова начнёт смотреть в телефон и перечитывать переписку, которую уже выучила наизусть.
Всё началось с Маринки. С кого же ещё.
Маринка была подругой с института, неугомонной, громкой, убеждённой в том, что она всегда права. Именно она три года назад заявила Нине:
— Слушай, ну хватит уже сидеть дома! Ты молодая женщина, тебе сорок два года, а не восемьдесят. Разведённая — не значит списанная. Идём на вечеринку к Олегу, там будут нормальные взрослые люди.
— Марин, ну какая вечеринка. Я устала после работы, Соня завтра сдаёт контрольную, я хотела с ней повторить…
— Соне семнадцать лет! Она сама повторит. Нина, ты так и будешь прятаться за дочку? Сколько можно?
Нина тогда обиделась. Не потому что Маринка была неправа — а потому что была права. После развода с Игорем прошло уже почти четыре года. Сначала был шок, потом злость, потом усталость. Потом Нина как-то незаметно привыкла жить вдвоём с Соней, ходить на работу, возвращаться домой, смотреть сериалы и считать это нормальной жизнью. В общем-то, оно и было нормально. Спокойно. Без скандалов, без Игориных настроений, без ощущения, что ходишь по тонкому льду.
На вечеринку она всё-таки пошла. Надела синее платье, которое купила два года назад и ни разу не надевала, попросила Соню не ждать её допоздна и уехала.
Олег жил в большой квартире на Фрунзенской, народу было человек двадцать, играла тихая музыка, на столе стояло вино и что-то вкусное. Нина выпила бокал, немного расслабилась и даже поговорила с какой-то женщиной о работе. А потом Маринка подтащила её к компании у окна и сказала своим обычным напористым тоном:
— Знакомьтесь, это Нина, моя лучшая подруга. Нина, это Костя, Дима и Сергей. Сергей — свободен, — добавила она, понизив голос ровно настолько, чтобы Сергей всё равно услышал.
Нина хотела провалиться сквозь землю. Сергей засмеялся — не обидно, скорее добродушно. Высокий, немного за пятьдесят, с сединой на висках и спокойными серыми глазами.
— Маринка всегда так, — сказал он. — Не обращайте внимания.
— Я уже двадцать лет не обращаю, — ответила Нина, и он засмеялся снова.
Они разговорились. Сергей оказался простым в общении, не пытался произвести впечатление и не рассказывал, какой он замечательный. Скорее спрашивал — про работу, про Соню, про то, чем Нина вообще занимается помимо службы. Нина, сама не заметив как, рассказала ему про свои вязаные пледы, которые делала по вечерам и раздаривала всем подряд, потому что некуда было девать. Сергей сказал, что это здорово — уметь делать что-то руками.
Когда все расходились, он спросил:
— Можно я возьму ваш номер?
— Зачем? — спросила Нина, и это прозвучало грубее, чем она хотела.
— Ну… позвонить. Встретиться. Выпить кофе. — Он пожал плечами. — Если не хотите, то не надо. Не обижусь.
Нина дала номер. И мысленно сказала себе, что это ни к чему не обязывает.
Он позвонил через два дня. Они встретились в кафе у метро, потом ещё раз, потом ещё. Всё было хорошо. Нина поймала себя на том, что стала чуть лучше спать и немного реже раздражается по утрам. Соня заметила, что мать стала другой, но ничего не сказала — только посматривала с прищуром. Соня вообще была наблюдательной не по годам.
Однажды вечером они с Сергеем сидели в ресторане, и он вдруг сказал:
— Нина, я хочу, чтобы ты познакомилась с моей мамой.
— Что? — она поставила бокал на стол.
— Ну, она живёт одна, ей семьдесят восемь. Я к ней раз в неделю езжу. Хочу, чтобы вы познакомились.
— Рано ещё, нет? Мы встречаемся три месяца.
— А когда не рано? — спросил он просто.
Нина промолчала. Она не знала.
Маринка, когда узнала, захлопала в ладоши:
— Ура! Значит, серьёзно! Нинка, он нормальный мужик, держись за него!
— Марин, не надо так говорить. «Держись». Как будто я тону.
— Ну а что? Не тонешь, но и не плывёшь особо. Поедь познакомься с мамой, что ты теряешь?
С мамой — Галиной Петровной — познакомилась. Та жила в двушке в Измайлово, держала дома цветы на всех подоконниках и разговаривала очень прямо, без лишних любезностей. Оглядела Нину и спросила:
— Вы сами откуда?
— Из Тулы. Приехала учиться, осталась.
— Работаете?
— В проектном бюро, конструктор.
— Хорошо. Не сидите на шее.
Сергей поперхнулся чаем. Нина, вопреки ожиданиям, не обиделась — скорее оценила.
— Стараюсь, — ответила она.
Галина Петровна кивнула и разлила ещё чаю, что, по всей видимости, означало одобрение.
На обратном пути Сергей сказал:
— Ты ей понравилась. Она редко так говорит с людьми.
— Как — так?
— По-человечески.
Нина засмеялась. И подумала, что всё идёт хорошо. Слишком хорошо, чтобы ждать подвоха. Но подвох явился сам — откуда не ждали.
В конце лета Сергей предложил ей переехать.
Они сидели у него дома, за окном шёл дождь, на кухне пахло кофе, и в целом всё было так уютно и правильно, что Нина почти не удивилась. Почти.
— Серёж, подожди. Давай я соберусь с мыслями.
— Собирайся. Я никуда не тороплюсь.
— А я тороплюсь, — сказала она, сама не зная зачем.
— В смысле?
— В смысле, мне страшно. — Нина поставила кружку и посмотрела на него. — Я уже жила с мужчиной. Долго жила. И плохо кончилось. И я себе говорила потом: вот, дура, надо было замечать раньше, надо было думать. А я не думала. Соглашалась на всё и думала, что так и надо.
Сергей помолчал.
— Я не Игорь, — сказал он наконец.
— Знаю. Но ты же понимаешь, что я не про тебя. Я про себя.
Он понял. Или сделал вид, что понял, — что в тот момент было важнее.
— Хорошо, — сказал он. — Не торопись. Я подожду.
Нина уехала домой. Легла спать. Долго смотрела в потолок. Спросила у себя: чего она, собственно, боится? Не Сергея — нет. Сергей был хорошим. Она боялась себя. Боялась снова оказаться той, которая соглашается, потому что так удобнее, потому что человек хороший, потому что Маринка говорит «держись».
Соня, которая давно всё знала — потому что это Соня, — заглянула к ней в комнату в одиннадцать ночи:
— Мам, ты не спишь?
— Не сплю. Заходи.
Дочь пришла, села на край кровати, обняла колени руками.
— Ну что, предложил переехать?
— Откуда ты знаешь?
— Потому что ты вот такая. — Соня показала руками что-то неопределённое, но очень точное.
— Какая — такая?
— Как будто тебе надо в воду прыгнуть, а ты стоишь и меришь температуру.
Нина помолчала.
— Умная ты у меня, — сказала она. — В кого только.
— В тебя, — серьёзно ответила Соня. — Мам, а ты его любишь?
Нина не ответила сразу. Потому что не знала. Или знала, но боялась сказать вслух.
— Наверное, да, — призналась она наконец.
— Тогда в чём проблема?
— В том, что я уже один раз любила — и думала, что этого достаточно.
Соня помолчала. Потом сказала негромко:
— Мам, папа был папа. Это отдельная история. Ты не должна за неё расплачиваться всю жизнь.
Нина почувствовала, как что-то сдвинулось в груди. Не сломалось — именно сдвинулось. Как будто долго стояло не на своём месте, и вот наконец.
— Откуда ты такая взялась, — сказала она тихо.
— Говорю же: в тебя. — Соня встала, поцеловала её в висок. — Спокойной ночи. И не меряй температуру, мам. Прыгай.
Нина согласилась переехать в октябре. Собрала вещи, перевезла кота — Василий осмотрел новую квартиру с видом человека, которого не спросили, и ушёл под диван. Соня приехала помогать и ходила по комнатам с деловым видом, расставляя Нинины книги на полках.
— Сюда вот эти, — командовала она. — А сюда не надо, тут плохой свет.
Сергей наблюдал за всем этим с явным удовольствием.
— Хозяйственная, — сказал он Нине.
— Угу, — согласилась та. — Меня саму в детстве спрашивали.
Первые месяцы были хорошими. Потом — сложными. Не потому что что-то случилось — а потому что начался быт, а быт всегда вылезает со своими подводными камнями. Сергей терпеть не мог, когда на кухне был беспорядок. Нина привыкла, что можно оставить чашку и помыть потом. Это было мелочью, но мелочи имеют свойство накапливаться.
Однажды вечером она пришла домой усталая — был тяжёлый день на работе, срывались сроки, начальник был не в духе, — а на кухне её ждала вымытая посуда и недовольный Сергей.
— Нина, я уже третий раз убираю за тобой со стола.
— Серёж, я сегодня очень устала.
— Я тоже устаю. Это не повод оставлять грязные тарелки.
— Господи, ну одна тарелка!
— Не одна. — Он говорил спокойно, и это раздражало сильнее, чем если бы кричал. — Там была тарелка, чашка и сковородка.
— Сковородку мыла я! — вспылила Нина.
— Нина.
— Что — Нина?! — она остановилась посреди кухни. — Ты меня сейчас воспитываешь?
Он замолчал. Она тоже. Обоим было понятно, что разговор пошёл куда-то не туда.
— Я не воспитываю, — сказал он наконец. — Я говорю, что мне некомфортно, когда в доме беспорядок. Это не обвинение. Это просто правда.
Нина выдохнула. Села на стул. Потёрла лицо руками.
— Прости. Я сорвалась.
— Я тоже. Давай не будем.
Помирились. Выпили чаю. Нина потом позвонила Маринке — не потому что хотела жаловаться, а просто надо было с кем-то поговорить.
— Ну и что? — сказала Маринка. — Поругались из-за тарелки. У нас с Петей вообще была война из-за зубной пасты. Три года не могли договориться, с какого конца выдавливать.
— Маринка, это же бытовуха. Я именно этого и боялась.
— Чего — бытовухи? Нин, а ты что хотела? Конфетно-букетный период вечно? Это жизнь. Договаривайся.
— Легко говорить.
— Нин, он плохо с тобой обращается?
— Нет.
— Он тебя уважает?
— Да.
— Он порядочный?
— Да.
— Тогда в чём проблема, объясни мне!
Нина не объяснила. Потому что и сама не знала. Страх — вот в чём проблема. Привычка ждать, когда всё рухнет.
Галина Петровна, с которой они к тому времени виделись уже регулярно, как-то раз сказала Нине напрямую — она иначе не умела:
— Ты чего-то ждёшь всё время. Вижу.
— В смысле?
— В прямом. Сидишь — и ждёшь, когда плохо станет. Так нельзя.
Нина удивилась. Потом подумала и сказала:
— Галина Петровна, вы правы, наверное.
— Конечно, права. Я семьдесят восемь лет прожила, я знаю. Хорошее тоже бывает. Ему надо разрешить быть.
Странно было получать такой совет от пожилой женщины с цветами на подоконниках. Но именно он что-то сдвинул. Нина долго потом думала об этой фразе. Хорошему надо разрешить быть.
Соня поступила в институт и уехала в общежитие — недалеко, в том же городе, но всё равно уехала. Нина переживала больше, чем ожидала. Первую неделю ходила сама не своя. Сергей как-то вечером просто обнял её — без слов — и она неожиданно для себя разревелась.
— Ну вот, — сказал он. — Давно надо было.
— Дурак, — сказала она сквозь слёзы.
— Наверное, — согласился он.
Она смеялась и плакала одновременно, и это было как-то легче, чем ходить с каменным лицом и делать вид, что всё нормально.
Потом позвонила Соня и сказала:
— Мам, тут такая столовая ужасная. Там котлеты, я даже описывать не буду.
— Приезжай в выходные, накормлю.
— Приеду. Сергей Николаевич будет?
— Будет, наверное.
— Хорошо. Я тогда ему задачку привезу по физике. Он же технарь?
— Инженер.
— Отлично, — сказала Соня деловито и отключилась.
Нина стояла с телефоном в руке и улыбалась.
В конце того же года Сергей однажды вечером сказал:
— Нин, я хочу тебя кое-что спросить. Только ты не пугайся.
— Уже пугаюсь.
— Ты не жалеешь, что переехала?
Она посмотрела на него. Подумала. По-честному подумала, без того, чтобы сразу говорить «нет, что ты, всё хорошо».
— Нет, — сказала она. — Не жалею.
— Точно?
— Серёж, я же не говорю «точно» просто так. Если бы жалела — сказала бы. Ты меня уже знаешь.
Он кивнул. Помолчал немного.
— Я рад, — сказал он просто.
Нина смотрела в окно. За стеклом шёл снег, Василий дремал на кресле, на плите что-то тихо булькало. Всё было обычным и негромким.
Она вспомнила, как говорила себе той осенью: не должна была соглашаться. Соглашаться идти на вечеринку, соглашаться давать номер телефона, соглашаться переезжать. Боялась, что снова наделает ошибок. Снова окажется той, которая не думает.
Но, может, дело было не в том, чтобы не соглашаться. А в том, чтобы соглашаться — но с открытыми глазами. Не потому что так надо или так удобнее. А потому что сама хочет.
Василий открыл один глаз, посмотрел на неё и снова закрыл.
— Согласна, — сказала Нина вслух.
Кот никак не отреагировал. Но она и не ждала.