Ирина вытряхивала пакет с гуманитарной помощью. Серая куртка, две кофты, носки. На дне — журнал. «Голоса региона», свежий номер.
Тамара с соседней койки заглянула.
— О, журналы привезли. Дай посмотреть.
Ирина открыла на середине. Тамарина история. Слово в слово почти. Только «кремовое или белое» стало «то ли белое, то ли кремовое».
Имени автора под текстом — её, Антона Игнатьева.
— Ир, чего ты замерла? Дай уже.
Ирина перевернула страницу. Дальше — про мужчину с собакой. Про старика из аварийного. Пятнадцать историй. Все — её.
Тамара протянула руку.
Ирина закрыла журнал. Положила в тумбочку. Под подушку — тетрадь.
– У вас тетрадь общая или личная?
Соцработница стояла у моей койки. В руках – моя тетрадь.
Я писала её четыре недели. Сто двадцать страниц. Шариковой ручкой с надписью «МФЦ» – единственным, что у меня осталось.
– Личная.
– А что пишете?
Я молчала. Лариса Петровна – так её звали – улыбалась мягко, как улыбаются в поликлиниках.
– Ирина, я просто беспокоюсь. Тут многие пишут заявления, а вы – толстую тетрадь.
– Это не заявления.
– А что?
– Личное.
Она положила тетрадь на тумбочку и ушла.
Я сидела на казённой простыне и думала о том, что двадцать семь лет проработала библиографом в областной библиотеке – с книгами, с карточками, с описаниями. Привычка описывать мир раньше, чем в нём жить. Седьмого сентября в три часа ночи у меня сгорело всё – электропроводка в старом доме. Я выбежала в чём спала. Документы в пакете на холодильнике, семь лет рукописи в верхнем ящике стола – всё ушло за час. Семь лет вечеров после смены, отпусков без отъездов, чая с ломтиком лимона над четвертью страницы.
Утром я пришла в центр временного размещения. Койка номер двенадцать, тумбочка, тридцать коек в одной комнате.
Через три дня я попросила у дежурной бумагу.
– Для заявления на восстановление паспорта.
Она дала пачку – листов сорок.
Я писала заявление полчаса, а потом ещё полчаса смотрела на оставшиеся листы. Тамара с соседней койки спросила:
– Чего сидишь?
Тамара была учительницей сорок лет. Дом её сгорел в июле, внучка живёт у дочери, дочь – у свекрови, а Тамаре места не нашлось.
– Не знаю.
– А ты пиши, – сказала она. – Чего бумагу зря выдали.
Я стала писать. Сначала про себя, но потом стало скучно про себя, и я повернулась к Тамаре.
– Расскажи, как было.
И она рассказала. Про мужа, который умер в две тысячи пятнадцатом. Про крыжовник у крыльца. Про то, что в пожаре сгорел альбом со свадебными фотографиями, и теперь она даже не помнит, какое было у неё платье – белое или кремовое.
Я записала. Мелко, экономно – почерк у меня всегда такой, ведь двадцать семь лет каталожных карточек.
Через две недели у меня было сорок страниц, через четыре – уже сто двадцать.
Истории мужчины, потерявшего дом в наводнении. Женщины, убежавшей с тремя детьми. Старика, которого выселили из аварийного. Тридцать человек в комнате – тридцать историй.
И это был мой второй дневник. Первый сгорел.
Когда Лариса Петровна спросила – я промолчала. Не потому, что было стыдно, а потому, что слова в тетради ещё не были моими. Они были чужими, я только записывала.
Вечером Тамара сказала:
– Она тебе зачем сегодня тетрадь смотрела?
– Какую?
– Твою. Утром, ты ушла на собеседование. Она пришла, села на твою койку и читала. Я думала, ты разрешила.
Я посмотрела на тумбочку. Тетрадь лежала ровно. Слишком ровно.
Я взяла её, открыла. На странице сорок третьей был загнут уголок – а я уголков не загибаю никогда.
Руки тут же стали холодными. Я сжала ручку – синюю, дешёвую, с надписью «МФЦ». Стержень был уже наполовину пустой.
– Тамара, – сказала я тихо. – Если она ещё раз подойдёт к моей тумбочке – скажи мне сразу. Слышишь?
– Скажу.
Я положила тетрадь под матрас. И всю ночь думала: чужие истории, я записала, а разрешения не спрашивала. Может, и Лариса – так же.
Утром я начала писать ещё мельче, чтобы на остатке стержня хватило.
***
Через неделю у входа в комнату появился незнакомый мужчина. Молодой – лет тридцати пяти, в дорогой водолазке, с часами крупнее, чем нужно. Он стоял у моей тумбочки и разговаривал с Ларисой Петровной.
Я вошла, и они тут же замолчали.
– Ирина, познакомьтесь, – Лариса улыбнулась. – Это Антон. Журналист.
Антон протянул руку, но я её не пожала.
– Очень приятно. Я делаю материал о центре. Мне Лариса Петровна сказала – вы тут как бы летописец.
– Кто сказал?
– Ну, у вас же тетрадь, со всеми вашими соседями. Лариса Петровна говорит – удивительная вещь.
Я посмотрела на Ларису, и она отвела глаза.
– Лариса Петровна, – сказала я. – Откуда вы знаете, что в моей тетради?
– Ирина, ну что вы.
– Откуда?
– Я посмотрела. Один раз, случайно, пока вы были на собеседовании. Я просто хотела убедиться, что у вас всё в порядке.
– Ещё раз. Откуда вы знаете, что у меня там написано про соседей?
Молчание. Антон смотрел в пол, Лариса – в окно.
– Я прочитала, – сказала она наконец. – Несколько страниц. Извините.
Я села на свою койку, потому что ноги меня уже не держали.
– И сказали ему.
– Ирина, это же хорошо. Антон – серьёзный журналист, он напишет про вас, про всех нас. Голос будет у людей, у которых голоса нет.
– Голос у них есть, – сказала я. – Это я записала.
– Я это и говорю!
Антон откашлялся.
– Ирина, давайте я возьму тетрадь на сутки, сделаю фотокопию и верну. Вы не пострадаете, наоборот – все увидят, как несправедливо вы живёте.
– Я не несправедливо живу. Я живу как живу.
– Ну, как пострадавшая от пожара.
– Я не пострадавшая. Я погорелица. Это разные слова.
Он засмеялся.
– Запишу. Можно?
– Нельзя.
Лариса Петровна тронула меня за плечо, но я отодвинулась.
– Ирина, ну будьте взрослым человеком. Антон в любом случае напишет – с вашей тетрадью или без. Лучше пусть будет с вашей, тогда хоть точно.
– Точно будет, если автор сам напишет. А пересказ – это уже не точно.
– Так укажите его как соавтора, – сказал Антон. – Я не против.
– Соавтора кого?
Он не понял.
Я встала, подошла к тумбочке, достала тетрадь из-под матраса и положила на колени.
– Лариса Петровна, – сказала я. – Я вам не разрешала её брать. Я вам не разрешала её показывать. И я сейчас вам говорю: если вы ещё хоть раз подойдёте к моей койке – я пишу заявление в социальную защиту. У меня нет дома, но у меня есть имя. Тронете ещё раз – я этим именем буду пользоваться.
Лариса побелела.
– Ирина, я ведь хотела как лучше.
– Знаю, – сказала я. – Все хотят как лучше. Уходите.
Антон не уходил.
– А мне можно фотокопию? Хотя бы выборочно?
– Уходите, – повторила я и посмотрела на Ларису. – Оба.
Они ушли, и я осталась одна в комнате на тридцать коек – все были в столовой.
Я открыла тетрадь, перечитала первую страницу. Тамарина история – альбом, крыжовник, кремовое или белое.
Слова были на месте. Но они были уже не только мои – их прочитали без меня.
Вечером пришла Тамара.
– Ну что?
– Ничего. Я попросила её больше не подходить.
– А она?
– А она – да.
Тамара кивнула, помолчала.
– Я тебе булку принесла. Со столовой.
Я взяла булку. Спасибо.
Через четыре дня в коридоре центра я увидела журнал «Голоса региона». На первой странице – анонс: «Голоса без адреса. Большой материал о тех, кто потерял всё. В следующем номере».
Я смотрела на анонс минуту, потом отвернулась.
А тетрадь была у меня. Под матрасом. Я её даже не отдавала.
***
Журнал вышел во вторник. Тамара принесла его из киоска у метро – купила за двести рублей, сказала, у неё пенсия пришла, можно.
Мы сели на её койку и открыли.
«Голоса без адреса. Журналист Антон Игнатьев провёл четыре недели в центре временного размещения. Его материал – о людях, у которых нет адреса. И почти нет голоса. Эту статью мы посвящаем им».
Дальше шли истории.
Тамарина – про альбом и крыжовник, слово в слово почти. Только «кремовое или белое» у него стало «то ли белое, то ли кремовое, не помнит». Чуть глаже, чуть литературнее.
Мужчины, потерявшего дом в наводнении. Я писала: «Вода поднялась за два часа. Я успел вынести только собаку и фотографию матери. Собака умерла через месяц – простыла». А у него: «Вода поднялась стремительно. Он спас собаку и фото матери. Собака не пережила переезда».
Глаже. Литературнее. Чужие слова.
Двадцать восемь страниц журнала, шестьдесят тысяч экземпляров тиража – было написано в выходных данных. Пятнадцать историй из моих ста двадцати страниц.
Имени автора нет. То есть автор – он, Антон Игнатьев. А имени того, кто записывал и слушал, нет.
Тамара читала, молчала. Потом сказала:
– А ведь это я тебе рассказывала.
– Я знаю.
– А почему он пишет, как будто я ему?
– Потому что он так пишет.
Тамара отдала мне журнал, и я листала. Доходила до конца – переворачивала и снова с начала. Шестой раз. Седьмой.
Семь лет я писала рукопись – сгорела за час. Четыре недели я писала тетрадь – ушла за фотокопию. Слова были одни и те же, а чьи – вопрос интонации.
Я встала, положила журнал в пакет, сказала Тамаре:
– Я в библиотеку. Областную. У меня там пропуск ещё действителен – до конца года.
– Зачем?
– Копировать.
В библиотеке меня знали – двадцать семь лет, узнают. Ольга на абонементе ахнула, увидев меня, обняла, расплакалась. И я её обняла в ответ. Сухо.
– Олечка, дай мне ксерокс. И красную ручку.
– Что копируешь?
– Журнал.
Я скопировала статью полностью – двадцать восемь страниц. Села за стол в читальном зале, тот самый, где сидела с двадцати пяти лет, и начала обводить.
Каждую фразу, которая была моей. Красным.
Четыре часа я сидела. К восьми вечера было обведено уже восемьдесят процентов текста – не отдельные слова, а целые абзацы, целые истории.
Ольга подошла, посмотрела через плечо.
– Это что?
– Это я писала.
– А под чьим именем?
– Под его.
Ольга помолчала.
– Иринушка, сходи в редакцию. Чтобы он в глаза тебе посмотрел. Хотя бы раз.
Я вышла из библиотеки в десять. Шёл дождь, а зонта у меня не было – сгорел. И я шла с пакетом, в котором был журнал, обведённый красным, и тетрадь – в другой руке. Тетрадь я с собой носила всегда.
В центре все уже спали. Тамара лежала, открыв глаза.
– Ну?
– Завтра в редакцию.
– Одна?
– Одна.
Тамара повернулась к стене.
– Ирка, знаешь что. Ты сильнее меня.
– Не сильнее. Просто я ещё не верю, что у меня всё сгорело.
В выходных данных журнала был адрес: улица Чехова, четырнадцать, четвёртый этаж. Чехов. Двадцать семь лет я с Чеховым работала. И завтра я пойду на улицу Чехова с его именем на табличке.
***
В редакцию я приехала в одиннадцать утра. На лифте – четвёртый этаж. Дверь стеклянная, на ней золотые буквы: «Голоса региона».
Девушка на ресепшене посмотрела на меня. Седая стрижка, очки на верёвочке, пакет «Пятёрочки», серая куртка – мне выдали в центре.
– Вы по какому вопросу?
– К Антону Игнатьеву.
– Записаны?
– Нет. Скажите – Ирина из центра временного размещения. По поводу статьи «Голоса без адреса».
Она набрала номер, сказала тихо, послушала, положила трубку.
– Антон Сергеевич сейчас выйдет. Подождите.
Я ждала восемь минут.
Он вышел улыбаясь, и рядом с ним были двое – мужчина в очках и женщина с папкой.
– Ирина! Какая встреча. Проходите, проходите. Это Виктор, наш редактор. Это Маша, помощник.
Я не подала руки и прошла за ними.
Кабинет был большой, окно во всю стену, стол, а на столе – тот самый журнал, три экземпляра.
– Кофе? Чай?
– Нет.
Я положила пакет на стол, достала свою копию журнала, развернула. Двадцать восемь страниц, обведённых красным.
– Это – ваше?
Антон смотрел.
– Это статья.
– Это мой текст. Обведено красным – моё. Восемьдесят процентов.
Виктор взял копию, полистал, поднял брови.
Антон сел на стул напротив меня, и лицо его стало другим – вежливым.
– Ирина, я понимаю ваши чувства. Но согласитесь: материал получился важный, резонансный. Мы получили отклики от двух депутатов. Городская дума готовит запрос в министерство. Это – результат, и этот результат во многом ваш. Я готов это признать.
– Где это написано?
– Что?
– Что результат – мой.
Молчание.
– Ирина, в журналистике принято указывать источники общим списком. У нас в конце есть благодарности.
Я открыла журнал, нашла последнюю страницу и прочитала вслух:
– «Редакция благодарит сотрудников центра временного размещения за помощь в подготовке материала».
– Вот.
– Где здесь моё имя?
– Вы – не сотрудник центра.
– А где здесь сказано, что текст в основном мой?
– Ирина, ну это ведь художественный материал. У него один автор. По закону об авторском праве, –
– По закону об авторском праве, – перебила я, – автор тот, кто создал произведение. А не тот, кто переписал чужие слова в свою пользу.
Виктор положил копию на стол, кашлянул.
– Антон, ты говорил, что согласовал с автором тетради.
– Я говорил, что взял у социального работника копию. С её разрешения.
– У социального работника не было прав на эту тетрадь, – сказала я. – Она прочитала её без спроса и отдала вам без спроса. Я ей не разрешала ничего.
Виктор посмотрел на Антона.
– Это правда?
Антон молчал.
– Это правда, – сказала я за него.
Маша записывала.
Антон выдохнул.
– Ирина, я вас услышал. И предлагаю следующее. Мы выпускаем в следующем номере небольшую заметку – с указанием вашего соавторства. И компенсация за использование материала.
Он открыл ящик стола, достал чековую книжку, написал, вырвал лист и положил передо мной.
– Пятьдесят тысяч. Это треть моего гонорара. Я считаю – это честно.
Я посмотрела на чек. Пятьдесят тысяч. А у меня в кармане было четыреста двадцать рублей.
В центре я жила уже четырнадцатую неделю. Пенсию по утрате документов мне ещё не оформили. Пятьдесят тысяч – это паспорт, СНИЛС, медицинский полис, две зимние вещи и месяц нормальной еды.
Я подняла глаза.
– Антон Сергеевич, – сказала я. – Заметка – не в следующем номере. В этом. С опровержением, с указанием, что текст мой, полным именем. И за свой счёт перепечатать тираж с титульной страницей: «Дневник погорелицы. Записала Ирина Корнеева».
– Ирина, перепечатать тираж невозможно. Шестьдесят тысяч экземпляров уже разошлись.
– Тогда не в следующем номере, а на сайте. Сегодня. До конца дня. С извинениями редакции и журналиста.
Виктор открыл рот.
Антон смотрел на меня, потом на чек, потом снова на меня.
– А деньги?
Я взяла чек. Двумя руками. И разорвала.
На четыре части. Положила на стол.
– Деньги ваши. Имя моё. Менять одно на другое я не буду.
Виктор закрыл рот. Маша перестала записывать. А Антон смотрел на разорванный чек, и лицо его стало очень красным.
– Ирина, вы сами не понимаете, что делаете. Я предлагаю вам помощь. Реальную. А вы – чек рвёте.
– А я библиограф двадцать семь лет. Я знаю, что такое имя автора. Это не строчка под текстом, это единственное, что остаётся, когда сгорает всё остальное.
Я встала, взяла свой пакет. И журнал, обведённый красным, тоже взяла.
– У вас есть до восемнадцати ноль-ноль. Если опровержения не будет – я иду в Союз журналистов. И в суд. У меня есть тетрадь, оригинал, почерк мой – подтвердят. И свидетели есть – тридцать человек в комнате слышали, как я записывала за ними.
Я пошла к двери.
– Ирина, – сказал Антон в спину. – Подумайте ещё раз. Деньги реальные. Имя – это просто строчка.
Я остановилась, повернулась.
– Нет, – сказала я. – Имя – это не просто строчка. Это адрес. У меня нет адреса, но у меня есть имя. И не отдам.
И вышла.
В коридоре редакции пахло кофе и принтером. Я дошла до лифта, и руки тут же задрожали – ровно так, как у Тамары в первую неделю в центре.
Лифт пришёл, двери закрылись. А в кармане у меня было четыреста двадцать рублей и ручка с надписью «МФЦ» – почти пустая.
Я доехала до центра на метро, шла пешком от станции.
В комнате Тамара читала газету.
– Ну?
– Я порвала чек.
Тамара отложила газету.
– На сколько?
– На пятьдесят.
Тамара посмотрела на меня долго.
– Ирка.
– Что?
– Ты или святая, или дура.
– Не знаю, – сказала я. – Узнаем.
В восемнадцать ноль-ноль опровержения на сайте не было. И в двадцать – тоже.
***
Прошёл месяц.
Опровержения не вышло. Ни на сайте, ни в журнале. Виктор позвонил мне через два дня – на телефон Тамары, мой номер сгорел вместе с телефоном. Сказал: «Юристы посмотрели. Доказать авторство по тетради сложно. Подавайте в суд, если хотите. Мы будем защищаться».
Я в суд не подала. Денег на пошлину и юриста не было, а бесплатная консультация дала один совет: «Долго, дорого, шансы маленькие».
Антон через две недели после статьи получил повышение – стал заместителем главного редактора. Подписчиков в его Телеграм-канале теперь двенадцать тысяч.
Лариса Петровна со мной не разговаривает. Однажды она прошла мимо и сказала тихо: «Я ведь хотела как лучше». Я не ответила.
Тамару выписали из центра – дочь нашла ей комнату у знакомых. Она пишет мне записки на старый адрес, дежурная передаёт.
А я всё ещё в центре. Койка номер двенадцать. Паспорт восстановили в прошлую среду, полис – на этой неделе. Снимать комнату пока не на что.
Журнал «Голоса региона» лежит у меня в тумбочке. Тот самый, обведённый красным.
Ручка с надписью «МФЦ» закончилась в день, когда я порвала чек. Я этого даже не заметила – подписывала какую-то бумагу в соцзащите, ручка не пошла. Но я её всё равно оставила, в кармане куртки.
Неделю назад в центр пришла новая соцработница – вместо Ларисы Петровны. Молодая, в очках. Зовут Аня.
Я подошла к ней.
– Аня, – сказала я. – Дайте мне, пожалуйста, чистый лист. Один. Для заявления.
Она дала, не спрашивая, для какого заявления.
Я взяла новую ручку – синюю, с надписью «МФЦ», такую же, как старая.
Села на свою койку, положила лист на колени. И написала первую строку.
Ту же, что была в моей сгоревшей рукописи. Ту, которую я помнила наизусть, которую переписывала первой каждый раз, когда начинала новую тетрадь.
«У слова нет страховки».
Под этой строкой ещё ничего не было, но я знала, что напишу. Тридцать коек в комнате. Аня в очках. Тамара, которая теперь живёт в комнате у знакомых. Антон, который стал заместителем. И я – которая порвала чек.
Имя автора у этой строки будет моё. С самой первой страницы.
А имя, которое было под «Голосами без адреса», – чужое. И останется чужим.
Я бы взяла те пятьдесят тысяч, если бы он указал моё имя сразу. Без чека, без условий. Просто – «записала Ирина Корнеева». И больше ничего.
Но он предложил вместо имени. И я выбрала.
В центре говорят разное. Тамара пишет: «Молодец, что не продалась». Девушка с соседней койки сказала: «Дура, я бы взяла». Ольга из библиотеки звонила – плакала, говорила, что я героиня.
А я не знаю, кто я.
Скажите вы. Деньги бы взяли – или, как я, только имя? И что важнее, когда у тебя нет ни того ни другого?