В шесть утра Любовь Петровна включила свет на кухне. Тесто за ночь поднялось, край миски в муке.
Она подняла трубку домашнего, набрала.
– Серёж, не разбудила? Я пирожки везу. Через час буду.
В трубке молчание. Потом сонный голос невестки:
– Любовь Петровна, мы спим. И я же говорила – не надо мучного. Не везите.
– Я Тёме везу. Капустные, он любит.
– Любовь Петровна.
Любовь Петровна положила трубку. Посмотрела на тесто. Достала фольгу. Оторвала первый кусок.
– Спасибо, Любовь Петровна. Я отнесу.
Невестка взяла пакет двумя пальцами, как берут чужой мусор. Не пустила в коридор. Только дверь приоткрыла – и я увидела за её спиной Тёму. Он сидел на полу, в пижаме с машинками, складывал кубики. Поднял голову. И помахал мне рукой.
Три секунды. Может, четыре. Дверь закрылась.
Я стояла на лестничной клетке и считала про себя – четыре с капустой, четыре с яйцом, четыре с картошкой. Двенадцать. Я в шесть утра встала. Тесто завела ещё с вечера, оно у меня в холодильнике подходило всю ночь. Завернула каждый в фольгу. В два слоя – чтобы за сорок минут в маршрутке не остыли. Загнула края. Сорок лет у плиты, тридцать два из них – в заводской столовой, я знаю, как заворачивать.
Я ехала к ним пятьдесят два воскресенья подряд. Уже почти год.
И каждое воскресенье – три секунды в коридоре.
Первый раз я приехала в прошлом феврале. Тёме как раз исполнилось четыре. На дне рождения я была – чай пили, торт ели, я на кухне посуду помыла, сын улыбался. Алина – натянуто. Когда уходила, Тёма обхватил мои колени и сказал: «Баба, приходи ещё». Я и стала приходить.
Сначала каждое воскресенье. С пирожками. Я ведь без повода не умею – неловко. А с пакетом – вроде дело есть. «Пирожков напекла, на тебе, ешь». Невестка сразу сказала: «Я мучное не ем, я инструктор по йоге, у нас в доме это вообще не едят». Я ответила: «Да я не тебе. Сергею. Тёме. Мне для семьи приятно». Она поджала губы. Но пакет брала.
Потом перестала пускать дальше порога. «Я тренировку веду, удобнее так». Потом – «у Тёмы тихий час». Потом – «у нас гости». Каждый раз новая причина. И каждый раз – Тёма где-то за её спиной. Иногда выглянет, иногда нет.
Я стала угадывать. По звукам. Если за дверью тихо – значит, Тёма спит, не позовёт. Если бубнит мультик – значит, не спит, можно надеяться. Раз в месяц повезёт – подбежит, обнимет за ноги. Алина сразу: «Тёмочка, иди к маме, там сквозняк». И уведёт.
Я ехала домой и думала: ну ничего. На следующей неделе.
Сорок минут туда. Сорок обратно. Один раз в маршрутке мужик пьяный пихнул меня локтем – пакет упал, два пирожка раздавились. Я их потом дома сама съела – не выбрасывать же. А остальные – в новый пакет, в фольгу, и обратно. Поехала. Опоздала на час. Тёма уже спал.
Сын мне не звонил. То есть звонил – раз в месяц, поздравить с чем-нибудь. «Мам, как ты?» Я говорила: «Хорошо. У вас как?» Он: «Нормально». Всё.
Он ни разу не спросил, чем я занята по воскресеньям. Ни разу не сказал: «Мам, спасибо за пирожки». Ни разу. Я думала – Алина не передаёт. Может, выбрасывает половину. Ну, бывает. Главное – Тёма видит меня в дверях.
***
В сентябре, на седьмом месяце моих поездок, я встретила соседку с первого этажа.
Валентина её зовут. Лет шестьдесят пять, волосы крашеные, всегда у подъезда сидит на лавочке. Я её раньше только видела – здоровались и всё. А тут она встала с лавки и подошла. Близко.
– Любовь Петровна, можно я вам скажу одну вещь?
Я остановилась. Пакет с пирожками тяжёлый, рука затекла. Сорок минут в маршрутке только что отсидела.
– Скажите.
– Вы мне поверьте – я не сплетница. Но я не могу больше молчать. Я вижу вас тут каждое воскресенье уже полгода. И каждое воскресенье через сорок минут после того, как вы уходите, ваша невестка спускается с пакетом. С тем же. И выносит его в бак. Вон, в тот, у второго подъезда. Не открывая. Я первый раз думала – может, испортилось. Второй раз – тоже. Третий, четвёртый, пятый – все воскресенья, Любовь Петровна. Все.
Я постояла. Подумала, что она путает.
– Может, не мой пакет?
– Ваш. Я фольгу узнаю. Никто так больше не заворачивает – в два слоя, края загнутые. У меня свекровь так делала, царствие небесное. Я с лавки вижу – блестит.
Я кивнула. Сказала спасибо. Поднялась к ним. Позвонила. Алина открыла. Взяла пакет. «Спасибо, Любовь Петровна». Дверь.
Я спустилась обратно. Села на лавочку рядом с Валентиной. Мы молчали. Через полчаса с третьего этажа вышла Алина – с моим пакетом. Прошла мимо нас, не глядя. Подошла к баку. Откинула крышку. Бросила. Пакет ударился – я услышала, как фольга хрустнула. Алина опустила крышку обратно и пошла к подъезду.
Не увидела меня. Я в платке, лицо в тени. Сидела как чужая.
Валентина тихо:
– Зачем вы это делаете, Любовь Петровна? Ну зачем?
Я подумала и ответила правду – впервые за семь месяцев.
– Я не ради пирожков езжу. Я еду сорок минут, чтобы три секунды постоять в коридоре и увидеть его. Тёму. Мне больше никак.
Валентина заплакала. Я – нет. Я тридцать два года в столовой проработала, на меня и матом орали, и кастрюли в лицо швыряли, я не плачу.
В следующее воскресенье я снова напекла. Ещё лучше – с грибами добавила, у меня сушёные были. Завернула в фольгу. Поехала. Знала, куда поедет пакет. И всё равно поехала. Потому что Тёма выглянул из-за её плеча и сказал: «Баба, привет». Это стоило двенадцати пирожков и сорока минут маршрутки.
Дома я никому не сказала. Сыну – особенно.
***
В декабре у Тёмы был день рождения. Пять лет.
Меня позвали. Алина позвонила сама, голосом ровным: «Любовь Петровна, в субботу в час, приходите. Только без пирожков, у нас будет специальный детский стол, без глютена и сахара». Я сказала: «Хорошо». Купила Тёме набор для творчества – пластилин, краски, бумагу. Дорогой, в коробке с лентой. Не пожалела денег.
Пришла в час. В квартире – человек двенадцать. Подружки Алины, все в лосинах, все худые, говорят про марафоны. Сергей возился с проектором. Тёма в новой рубашке, нарядный, носился между ног.
Меня усадили в угол. На самый край дивана. Налили зелёного смузи в стакан.
– Любовь Петровна, мама, вот вам, – Алина громко, чтобы все слышали. – Это безглютеновое, без сахара. У нас сегодня концепция здорового детства. Мы с Сергеем решили: никаких бабушкиных пирожков, никаких конфет. Тёма растёт на правильной еде. – Она улыбнулась мне. – Вы же понимаете.
Подружки закивали. Одна сказала:
– Это так важно сейчас. Мы с мужем тоже отказались от мучного, ребёнок теперь спит как ангел.
Я держала стакан. Зелёная жижа, пахнет травой. Сергей сидел через стол, смотрел в проектор. Не повернулся.
Тёма подбежал ко мне. Залез на колени. Спросил:
– Баба, ты пирожки привезла?
Тишина. Все головы повернулись.
Алина быстро:
– Тёмочка, бабушка пирожки больше не привозит. Мы же договорились. Иди к маме.
Тёма посмотрел на меня. Я погладила его по голове. Светлые волосы – как у деда, у моего покойного. Сказала:
– Деточка, бабушка тебе подарок привезла. Открой, там краски.
Поставила коробку на пол. Поднялась. Стакан со смузи отдала Алине в руки – она не ожидала, чуть не расплескала. Сказала тихо:
– Я пойду, Алиночка. У меня давление.
Сын поднял голову. Только тут заметил.
– Мам, ты куда?
– Домой, Серёжа. Тёме привет. Я хорошо посидела.
Я надела пальто в прихожей сама. Никто не вышел. Дверь за собой закрыла мягко.
В лифте у меня тряслись руки. Не от обиды – от стыда. Я никогда в жизни не уходила с детского праздника. Я тридцать два года повар – я знаю, что нельзя унижать чужую еду при гостях, даже если она невкусная. А она унизила мою. При своих подружках. Чтобы они кивали.
Дома я разделась, села на кухне. Включила чайник. И в первый раз за год подумала: а зачем я вообще туда езжу.
Через два часа позвонила Алина. Голос ровный, без эмоций.
– Любовь Петровна. Я хотела сказать сразу. Не возите больше пирожки. Я говорила раньше мягко, но видимо, надо прямо. Мы их не едим. Никто. Это идёт в мусор. Не тратьте время и деньги.
Я молчала. Она продолжила:
– И ещё. Тёма – мой ребёнок. Я сама решаю, когда и как ему общаться с бабушкой. Не приходите по воскресеньям без приглашения, пожалуйста. Это нарушает наши планы. Если будет нужно – я позвоню. Договорились?
Я сказала:
– Договорились.
И положила трубку.
Сын мне в тот вечер не позвонил.
***
В следующее воскресенье я всё равно встала в шесть утра.
По привычке. Тело знало – в шесть, к плите. Я разбудилась, посмотрела в темноту, лежала минуту. Потом встала. Замесила тесто. Налепила пирожки – с капустой, как Тёма любит. Завернула каждый в фольгу. В два слоя. Как всегда.
Поехала.
В маршрутке было пусто – воскресенье, рано. Я смотрела в окно. Думала: позвонит – не пущу. Не позвонит – позвоню в дверь. Скажу: пять минут. Только Тёме отдам и уйду. Пять минут, Алиночка, ради ребёнка.
Поднялась на третий этаж. Позвонила.
Открыла Алина. В лосинах, потная – с тренировки. Глянула на пакет. Глянула на меня. Сказала:
– Любовь Петровна. Я же звонила. Тёмы дома нет, они с Сергеем уехали на дачу. Не надо. Я же просила.
Я стояла с пакетом. Пирожки ещё тёплые – чувствовала через фольгу.
– Алиночка, я Тёме оставлю. Привезёт Серёжа – съест.
– Он не ест, я сказала. Любовь Петровна, ну сколько можно. Это неуважение к моим словам. Заберите. Пожалуйста.
Она протянула руку – не за пакетом, а как будто меня выпроваживала. И закрыла дверь. Не хлопнула. Тихо. С щелчком замка.
Я постояла ещё секунду. Потом повернулась и пошла вниз.
На лавочке у подъезда сидела Валентина. Увидела меня с пакетом. Встала.
– Любовь Петровна.
Я прошла мимо. Не остановилась. Села в маршрутку. Ехала сорок минут обратно. Пакет держала на коленях. Пирожки остывали – фольга работала плохо, когда долго.
Дома развернула. Сложила на тарелку. Двенадцать с капустой, аккуратные, рядышком. Села напротив. Посмотрела.
И решила.
Больше не поеду. Никогда. Не позвоню сыну, не пожалуюсь, не спрошу его, почему он молчит. Если ему мать раз в месяц нужна для приличия – пусть звонит сам. Если внук обо мне забудет – значит, забудет. Мне семьдесят. Я гордая. Я тридцать два года отстояла у плиты с шести до восьми, никому не жалуясь, и я не буду на старости лет навязываться к чужой бабе в дом, чтобы три секунды постоять в коридоре.
Кончено.
Я завернула все пирожки в большой пакет и спустилась к подъезду. У соседнего дома, на ящиках возле магазина, сидит дед без зубов – я его сто раз видела. Подошла, поставила пакет рядом с ним. Сказала: «Кушай». Он развернул один, откусил. Поднял на меня глаза: «Баба, у тебя руки золотые». Я улыбнулась. Первый раз за день.
Поднялась домой. Сняла платок. Села на кухне. И поняла: фольги в шкафу больше нет. Я последний рулон сегодня израсходовала. Двенадцать пирожков – двадцать четыре куска фольги, в два слоя.
Новый покупать не стала.
***
Прошёл месяц.
Сын не позвонил ни разу. Я тоже ему – не звонила. По воскресеньям я теперь хожу в храм, к девяти. Возвращаюсь в полдень, варю себе суп на неделю. Мясо беру у того же мясника – он спрашивает: «Любовь Петровна, что-то вы пирожки перестали брать в больших количествах?» Я отвечаю: «Внук вырос, не нужны».
В одно воскресенье в дверь позвонили.
Я открыла – на пороге стоял Сергей. Один. Без Алины, без Тёмы. В куртке нараспашку, как будто бежал. Лицо красное.
– Мам.
Я отступила, пустила в коридор. Закрыла за ним дверь.
– Мам, – он стоял посреди прихожей и не снимал куртку. – Я к Валентине твоей соседке заходил. Я Тёме обещал к бабушке свозить, он спросил, я не знал, что сказать. Алина говорит – ты обиделась, не приезжаешь. А я зашёл во двор и Валентина мне всё рассказала. Про пакеты. Про мусорный бак. Про пятьдесят два воскресенья. Мам, я не знал. Я клянусь, я не знал.
Я смотрела на него. Сорок минут он сюда ехал. Впервые с тех пор, как женился.
– Я знаю, что не знал, Серёжа. Ты вообще про меня не знал.
Он опустил голову.
– Мам, прости. Алина тебе не передавала. Она говорила, что ты сама не хочешь часто ездить. Что у тебя давление. Что ты звонишь сама, когда соскучишься.
– А ты ни разу не позвонил спросить.
– Не позвонил.
Мы молчали. Он стоял в куртке. Я – в халате, без платка.
Он сказал:
– Поехали со мной. К нам. Я Алине всё скажу. Я прямо при тебе скажу. Тёма соскучился, мам. Он спрашивает. Поехали.
Я подумала минуту. И ответила.
– Серёжа. Я пятьдесят два воскресенья ехала к вам не ради пирожков. Я ехала сорок минут, чтобы три секунды постоять в коридоре и увидеть Тёму. Год. Я знала, что в мусорку. Соседка мне в сентябре сказала, я проверила. Я всё равно ездила. Потому что три секунды – это много, когда больше нет ничего. А теперь нет и трёх секунд. Я отъездила своё.
Он начал что-то говорить.
– Подожди. Я к вам не поеду. Никогда. Захочешь меня видеть – дорогу знаешь. Захочешь, чтоб Тёма видел бабушку – думай сам, как. Я гадать не буду, я приглашать не буду, я бороться за это не буду. Мне семьдесят. Я свой год отъездила.
Сергей стоял. Молчал. Потом сказал:
– Мам, я виноват.
– Виноват, Серёжа. Очень. Иди.
Он постоял ещё. Открыл дверь. Обернулся:
– Мам, я подумаю, как сделать. Я позвоню.
– Думай. Звони.
Дверь закрылась.
Я постояла в коридоре. Прислушалась к лифту – уехал. Пошла на кухню. Села. На столе лежал последний кусок фольги – маленький обрывок, в два пальца шириной, я его не заметила, когда выбрасывала рулон. Я подняла его. Покрутила. Положила обратно.
Не выбросила. Пусть лежит.
Алина сыну, говорят, скандал устроила. Что я их семью разрушаю, что свекровь – чудовище, что нормальная мать так с ребёнком не поступает. Что я могла позвонить, объяснить, поговорить как взрослый человек. А я молча год терпела и потом молча перестала ездить – это шантаж и манипуляция.
Может, и так. Может, она в чём-то права. Я ведь сыну ни разу за год не сказала. Ни про маршрутку, ни про пакеты в мусорке, ни про три секунды в коридоре. Гордость держала. И теперь Тёма год без бабушки прожил, потому что бабушка ни разу не сказала «помоги».
Сергей, кстати, не позвонил. Уже две недели. Я не жду.
Перегнула я тогда, что замолчала и перестала ездить? Или правильно сделала, что не унижалась дальше? Скажите мне, девочки. Как бы вы поступили?