Детектор не замолкает. Пищит, захлебывается, воет — значит, рыщут. Значит, снова придется всматриваться в небо. Жду погоду. Так у нас говорят: не тишины, не затишья, а именно погоды – благоприятной боевой обстановки, чтобы покинуть укрытие и выехать на задание.
Стою в проеме, где когда-то было окно. Теперь здесь кирпичный пролом, прикрытый маскировочной сетью. Сквозь ячею бьет солнце — весеннее, яркое, почти мирное. Полосами ложится на грязный деревянный пол с пятнами воды, масла и топлива. На потолке с проломанной при обстрелах крыши собираются капли. Они висят, набухают, не могут сорваться, и в этой тишине каждый их миг — вечность. Потом — дзынь-дзынь. Ложатся точно в ведра-ловушки, как пули в цель. Еще одна. И еще. Техническая вода — для хозяйственных нужд. Питьевая сложена в баклажках за спиной, ровными рядами, мы их бережем пуще патронов для бойцов на передовой. По мокрым пятнам на полу видно, куда ставить ловушки. За спиной — коробки с оборудованием, слева канистры с топливом. Аккуратно все, по-хозяйски. А над ними на стене — цифры. 200, 300. Здесь раньше была медслужба. Двести — те, кто уже ушел. Мертвые. Триста — раненые. Теперь это просто стена. Но когда смотришь на нее, внутри что-то сжимается.
Теперь медслужба находится в соседнем подвале западного крыла нашего здания, разделенного завалами железобетонных конструкций, кирпичей, школьных парт, строительного мусора. Мы ежедневно наблюдаем подвоз раненых, а иногда и сами привозим с ЛБС легких «трёхсотых», амуницию бойцов и другой груз медиков. И наоборот — вывозим от них жизненно необходимый груз на ЛБС: лекарства, медикаменты, бинты, ИПП и прочее.
В соседнем помещении — актовый зал или столовая. Там сцена, а на сцене — пианино с шильдиком «Чернiгiв». Разбитое, с вывороченными клавишами и деревянными молоточками. На нём вместо нот — макет поршневой системы. Чугунный, тяжелый. Рядом — горой навалены запчасти от УАЗа: рессоры, мосты, элементы двигателя. Среди всего этого ржавеющего железа валяется аптечка — вскрытая, пустая, — а также консервы, коробки, стулья, парты. На одной из колонн, повреждённой крупным калибром, выведено краской: «Автосервис у Валентиныча». А на соседней колонне — часы. Стрелки застыли в начале восьмого, и кто-то внизу приписал: 200. Мертвое время. И тут же, на стене, маркером: «Балашиха». Лысый оставил. Позывной у бойца такой. Теперь «Балашиха» уже не здесь, а там – ближе к противнику.
Перевожу взгляд наружу. Напротив — детский сад. Обстрелянный, с выжженными глазницами окон. Смотрит слепо, и от этого взгляда не по себе. Рядом — остов сгоревшего УАЗа, изъеденного ржавчиной. В момент затишья мне удалось подойти к нему ближе. Оказалось, он на гражданских номерах, салон выгорел полностью, передних сидений нет — видимо, вылетели при взрыве. От этой мысли пробегает холодок по спине. На их месте могу оказаться и я. Что останется? Вот такое же небольшое пятно гари? Так и стоит «Фермер» с открытыми дверьми и выбитой радиаторной решёткой, с застывшей гримасой крика, ужаса и боли. Он мертвый. Ещё не так давно этот фронтовой трудяга таскал на себе БК, дроны, продовольствие, личный состав, а теперь как символ последних войн СССР и постсоветской эпохи медленно разлагается в окружении деревьев, израненных осколками снарядов, поваленных, обгоревших, переломанных, но ещё живых, как и многие те, кто на нем ездил.
В небе, сопровождаемый выстрелами, появился дрон. Пластиковый, юркий, с камерой. Несёт на себе смертоносную начинку. Такие бывают с «морковками» от гранатомета, фугасами, гранатами. Всё, что человек придумал, чтобы убивать. Рыщет среди развалин, высматривает жертву.
Подобная птица убила кумулятивным снарядом в пригороде Соледара моего предшественника — Рысиху. Весёлого молодого парня, энергичного, побитого жизнью, но не сломленного. Кумулятив прошёл сквозь него, поразив одного из бойцов, ехавшего с ним в тот день на боевую задачу. Остальных только ранило. Они выжили. Стрелок, простой деревенский парень с позывным Урал, получил ранение, вылечили, но душевная боль терзает его и по сей день. В тот день он решил, что близкие дружеские отношения больше не будет заводить. Слишком это больно — терять боевых товарищей, видеть своими глазами их смерть, тех, с кем ещё минуту назад слушал музыку, шутил, думал о мирной жизни и женщинах.
Дрон пронёсся мимо, шум винтов стих. Перевожу взгляд на птиц — живых, настоящих. Прыгают по ещё голым веткам, на которых уже набухают почки — жизнь пробивается, вопреки окружающему безумию. Щебечут так самозабвенно и звонко, будто нет в небе этих тварей, будто не было обстрелов, будто детский сад напротив просто спит.
Дома, в мирной жизни, в повседневной суете я стал редко обращать на них внимание, а здесь, выбравшись из подвала, смотрю как на чудо. На живое среди мёртвого. Вдруг вспомнилось детство, школьные годы. Весенняя капель, тающий снег, ручьи, по которым мы с мальчишками сплавляли импровизированные лодочки из подручных средств, то чувство, потерянное в подростковом возрасте, угасшая способность радоваться окружающему миру. И вот оно — это едва уловимое чувство, вспыхнувшее где-то в глубине души под симфонию, исполняемую этими чудными божественными созданиями.
От этого контраста разрывается сердце. Потому что одних птиц создала природа — для жизни, для красоты, для этого вот щебета по весне. А других создал человек. Из пластика, металла, дерева — для смерти. Сам создал убийц, сам теперь от них прячется, всматривается в небо и слушает: не жужжат ли? Не летят ли? И это жужжание пробирает до костей — пронзительное, надрывное, злое. Оно вселяет тревогу, от которой не спрятаться за бетоном. Оно внутри.
На улице греются собаки. Развалились, морды подставили солнцу, дремлют. Глупые, не понимают ещё, что небо опасное. Не попадали под обстрел, как наш кот. Тот теперь сидит в подвале, смотрит одним глазом — второй выбило осколком. Морда в шрамах, ухо рваное, но живой. И характер стал — злой, независимый. Как будто война и его чему-то научила. Теперь он с нами, в укрытии, трётся о коробки с патронами и щурится на свет из щели. Свой. Обстрелянный. И я смотрю на собак и думаю: может, оно и лучше — не понимать? Не вслушиваться в каждый звук, не вглядываться в каждую точку в небе?
Кладу руку на АПС пятьдесят пятого года выпуска. Тяжёлый, надёжный. Семьдесят лет пистолету. Семьдесят! Подумать только: на этой высокотехнологичной войне, где в небе дроны с тепловизорами, я ношу оружие деда. Когда-то и он так же всматривался в небо, прислушиваясь к чужому гулу.
Кто же мы теперь — люди, которые творят смерть, или всё-таки живые? И в этой капельнице из дырявой крыши, в этом сигнале детектора, в этом щебете — вся правда. Мы научились убивать дистанционно, подло, как бы не по-настоящему, не видя глаз. А они — нет. Птицы, я имею в виду. Они настоящие!
Щебечут... Где-то далеко — автоматная очередь, сухая, злая. Потом бахает артиллерия, тяжело, глубоко, вздрагивает земля. Повсюду запах гари — тонкий, въедливый, от него никуда не деться. Капли всё так же падают в вёдра: дзынь-дзынь-дзынь, как пули в цель. Детектор пищит, захлёбывается, воет.
Стою. Наблюдаю. Слушаю эфир. Жду погоды.
Пригород Артёмовска. Март 2026 г.