Ветер на вершине холма, где вяло кружила яркая карусель, дул не как обычно. Он не был ни ласковым весенним бризом, ни озорным осенним сквозняком. Это был Ветер Перемен — солёно-сладкий, как прощание, и такой сильный, что у старого аттракциона, казалось, задрожали разноцветные гирлянды, развешанные по верхушке купола.
Мистер Эй стоял неподалеку, нервно поправляя свой галстук-бабочку. Его плечи сегодня казались особенно поникшими, а глаза потухшими.
— Шелест, — тихо сказал он, глядя перед собой, — Вы слышите? Даже лошадки не ржут. А дети уже не смеются. Они... Они знают.
Мэри Поппинс была как всегда безупречна. Пальто застёгнуто на все пуговицы, зонтик с ручкой в виде головы попугая крепко сжат в руке. Но если бы кто-то заглянул ей в глаза — в сами-знаете-какую-глубину, — он бы увидел там странную влажность, не имеющую ничего общего с лондонским дождём.
— Всему своё время, мистер Эй, — ответила она ровно, но в голосе не было привычной отчуждённости, — Ветер зовёт.
— Но я же могу приманить встречный? — его голос дрогнул, — Всего на неделю? На день? На час… Своей песней, музыкой, воображением...
— Не надо, — мягко перебила она, — Вы же знаете правила. Все понимаете.
Мистер Эй отвернулся, проводя пальцем по грифу гитары, которую подарила ему она. Внутри неё, в механической душе, что-то печально запело — как маленькое сердечко, которое сжимается от боли.
Мэри Поппинс сделала шаг вперёд. Это было не по правилам. Она никогда не делала первого шага. Но сейчас, когда за спиной остался дом на Вишнёвом переулке, где Джейн и Майкл сегодня утром так отчаянно прижимались к ней, не желая отпускать подол платья, проверяя цепочку на ее шее… Сейчас она позволила себе эту слабость.
— Я присматривала за ними, помогала — сказала она тихо, глядя не на мистера Эй, а куда-то сквозь него — на окна дома Бэнксов, — Я возвращала им их свет. Я пробудила их запертые воспоминания. Я научила их снова смеяться. Я вернула им их детские воспоминания. Как мистер Бэнкс учился запускать змея. Как миссис Бэнкс училась танцевать в гостиной. И теперь они будут... Они будут понимать...
В её голосе впервые появилась нотка того, что обычные люди называют «теплом». Но она запретила себе это чувство много лун назад. Почти запретила.
— Вы к ним привязались, — констатировал мистер Эй с грустной улыбкой.
Женщина не ответила. Но её рука, сжимающая зонтик, чуть дрогнула. И тогда он осмелился — протянул свои длинные, музыкальные, пальцы и осторожно, невероятно нежно, накрыл ими её ледяную ладонь.
— Мэри…
— Не называйте меня так, — выдохнула она, но руку не убрала, — Если я сейчас растаю, ветер унесёт не няню, а дождевую тучу. А это неприлично.
Они оба попытались улыбнуться. Не получилось.
Мистер Эй наклонился и поцеловал её в холодную щёку — там, где магия не протирала кожу до фарфорового блеска. И почувствовал солёный привкус. Он знал, что Мэри Поппинс никогда не плачет. Так же, как знал, что сейчас, в этот самый миг, её глаза наполнились слезами — настоящими, человеческими, горькими. Она не позволяла им скатиться. Но он видел.
— Ветер с востока, — прошептал он. — Всегда с востока.
— Потому что запад уносит домой, юг — в приключения, а север — в сон, — кивнула она. — А восток… Восток несёт к новым дверям. И оставляет сердце у старых порогов.
Она высвободила руку мягко, но непреклонно. Развернулась на каблуках. Подол платья качнулся — и в этот миг показалось, что над каруселью взметнулось облако из солнечных зайчиков и сахарной пудры.
— Прощайте, мистер Эй, — сказала Мэри Поппинс, не оборачиваясь, — Пока ветер не переменился.
— До свиданья, — тихо поправил он, кашлянув в кулак, — Мы предпочитаем «до свиданья», правда?
Она не ответила. Зонтик раскрылся с мягким «ширх». И когда ветер подхватил её, унося прочь над крышами Лондона, карусель вдруг снова закружилась быстрее. А вокруг были звуки. И эта мелодия была другой. В ней слышалось детское «спасибо» и вздох столетнего волшебника, который знает: где-то там, наверху, среди облаков, строгая женщина в синем пальто наконец-то позволяет себе заплакать.
Потому что так нельзя. Но человеку — даже если он почти весь соткан из магии — иногда хочется плакать.
