Когда ты в следующий раз назовёшь кого-нибудь шаромыжником, знай одну вещь. Ты говоришь ему "дорогой друг" по-французски. Просто с очень плохим акцентом и двести лет спустя.
Самое смешное, что в языке полно таких слов. Мы говорим их каждый день, не задумываясь, а за каждым чья-то ошибка, оговорка, фамилия, вывеска на воротах парка. Язык вообще штука интересная. Он хватает всё подряд и потом не отдаёт. И вот пять слов, которые забрели к нам почти по недоразумению, а уходить уже никуда не собираются.
Шаромыжник
Представь себе зиму 1812 года. Не ту, открыточную, с тройками и снегом, а настоящую минус тридцать, ветер, по обочинам лежат замёрзшие лошади. По Смоленской дороге тянутся остатки великой армии Наполеона. Это уже не армия. Это оборванцы в женских сапогах, в поповских рясах, в чём попало, лишь бы согреться.
И вот они подходят к русской деревне. К крайней избе. Стучат.
– Cher ami, – говорит какой-нибудь капитан двадцати пяти лет от роду, бывший герой Аустерлица, а теперь просто голодный человек с обмороженным носом. – Cher ami, un peu de pain...
– Шер ами – дорогой друг. Так французы обращались к русским крестьянам, выпрашивая хлеб. Крестьяне французского не знали. Они слышали своё: шаромыжник. Что-то такое тягучее, жалкое, попрошайничает.
И запомнили.
Когда война кончилась, слово осталось. Только значение у него сдвинулось. Теперь шаромыжник это не пленный француз, а любой жулик, побирушка, тип, который пытается чего-нибудь выпросить или спереть.
Самое удивительное, что русский крестьянин, в 1813 году обозвавший соседа шаромыжником, даже не подозревал, что говорит на французском. Слово прижилось так крепко, будто родилось в рязанской деревне вместе со словом "изба".
Вот тебе и двенадцатый год. Кутузов, Бородино, пожар Москвы и маленькое французское "шер ами", которое осталось с нами навсегда.
Галиматья
Когда кто-то несёт чепуху, мы говорим: «Да это какая-то галиматья». Слово звучит почти по-научному. Будто в нём прячется что-то латинское.
И оно там действительно прячется. Только не то, что ты думаешь.
История такая. Париж, конец шестнадцатого века. В суде идёт заседание. Какой-то адвокат по фамилии Матьё защищает своего клиента, и клиент этот не человек, а... петух. Точнее, дело о петухе. Сосед украл у крестьянина Матьё его петуха, и адвокат, однофамилец пострадавшего, выступает в суде.
Адвокат волнуется. Адвокат путается. Адвокат говорит на латыни, тогда так было принято и вместо "gallus Matthiae", "петух Матьё", произносит "galli Mathias", "Матьё петуха". Меняет местами слова, полный абсурд: не петух принадлежит Матьё, а Матьё принадлежит петуху.
Зал хохочет. Судья хохочет. Петух, если он при сём присутствовал, тоже, наверное, что-то себе подумал.
А на следующий день по всему Парижу гуляет новое словечко "галиматья". Так стали называть любую путаную, бестолковую речь. Когда человек говорит так, что сам не понимает.
Слово перешло к нам через литературу, через французские салоны восемнадцатого века, где говорили по-французски больше, чем по-русски. И теперь любая бабушка в автобусе, услышав в новостях какую-нибудь особенно мутную историю, говорит:
– Ну и галиматья.
А за этим «ну и галиматья» стоит нервный адвокат, украденный петух и четыреста с лишним лет.
Правда, у этой версии есть соперники. Некоторые языковеды возводят "галиматью" к студенческому жаргону Сорбонны или к старофранцузскому "galimafrée" так называли мешанину из остатков разных блюд.
Но петушиная история слишком хороша, чтобы от неё отказываться. И слишком похожа на правду. Так обычно и рождаются слова из чьей-то оговорки, над которой слишком громко засмеялись.
Хулиган
А это слово вообще когда-то было фамилией. Самой обычной ирландской фамилией.
Лондон, конец девятнадцатого века. Южные районы, бедные кварталы, вечный туман и вечный запах дешёвого пива. В одном из таких кварталов живёт семья ирландских эмигрантов по фамилии Хулиген или Хулихан, как правильнее. Глава семейства буйный детина и выпивоха. Сыновья тоже. Дочери как повезёт. Весь район их знает. Полиция их знает. Газеты их скоро тоже узнают.
В 1894 году в одной лондонской газете появляется заметка о драке. В драке участвовали, среди прочих, "тот самый Хулиген со своими дружками". Потом ещё заметка. И ещё. "Хулигены опять буянят". "Хулигены разгромили пивную".
И фамилия начинает отрываться от семьи. Она становится нарицательной. Через несколько лет уже любой уличный буян в Лондоне - "хулиган", без всякой связи с настоящими ирландцами.
В Россию слово пришло в начале двадцатого века, через газеты. Пришло и встало так прочно, будто всегда тут было. В двадцатые годы за хулиганство уже сажали. В шестидесятые про него снимали фильмы. В нулевые им пугали подростков. Сейчас оно вроде бы слегка устарело, но никуда не делось.
Когда учительница в школе говорит: "Иванов, ты хулиган" – она, сама того не зная, называет Иванова ирландской фамилией. Вот ведь что удивительно. Ты можешь родиться в Твери, прожить всю жизнь в Твери и ни разу не увидеть ирландца живьём. А слово из ирландского Лондона будет ходить за тобой всю жизнь.
Кстати, Хулигены, говорят, существовали на самом деле. В архивах лондонской полиции сохранились их имена. Последние из них дожили до середины двадцатого века. Вполне возможно, не знали, что их фамилия стала ругательством в доброй половине мира.
Вокзал
Это, пожалуй, самая странная история из всех. Потому что вокзал он же русский, да? Он же наш. Пахнет пирожками, гремит объявлениями, живёт где-то между Москвой и Рязанью. Какой он иностранный?
А вот такой.
В семнадцатом веке под Лондоном жила некая Джейн Вокс. Леди Вокс, вдова. У неё был сад: большой, красивый, с аллеями и прудами. Сад этот сделался модным местом для прогулок: туда ездила вся лондонская знать. И назывался он, по фамилии хозяйки, Vauxhall "зал Вокс".
Шли годы. Леди Вокс давно ушла, сад пережил нескольких владельцев, превратился в увеселительный парк. Туда приходили слушать музыку, есть мороженое, смотреть на фейерверки. Воксхолл гремел на всю Европу. В Париже открыли свой Воксхолл. В Вене свой. В Петербурге тоже свой, в Павловске.
Построили большой зал для концертов, назвали его на английский манер, и пошла гулять легенда, что слово произошло от этого павловского заведения. Легенда красивая, но не совсем точная в русский язык "воксал" пришло ещё раньше, из той же европейской моды.
А потом случилось главное. В России построили первую железную дорогу, Царскосельскую. И конечной станцией её сделали как раз Павловск, с тем самым концертным залом-воксхоллом. Пассажир ехал не просто на поезде. Он ехал в вокзал. Послушать оркестр, выпить чаю, потанцевать. Вокзал был развлечением, не транзитом.
Прошло совсем немного лет, и слово перешло с концертного зала на само здание станции. Потом на любое здание любой станции. Потом на все вокзалы всей огромной страны.
И теперь, когда ты стоишь на Ленинградском вокзале в шесть утра, с чемоданом и кофе в стаканчике, смотришь на табло и думаешь, как бы не проспать свою электричку, ты стоишь в зале какой-то давно ушедшей английской леди. Джейн Вокс. Которая, скорее всего, и в поезде-то ни разу в жизни не сидела. Потому что поездов тогда не было.
Зонтик
А это слово пришло к нам морем. Буквально.
Петровская эпоха, конец семнадцатого - начало восемнадцатого века. Русские корабельщики, плотники, молодые дворяне все, кого царь отправил учиться ремеслу, – возвращаются из Голландии. Привозят с собой кораблестроительные термины: матрос, гавань, флаг, каюта. И среди них - зондек. По-голландски "zonnedek": zonne - солнце, dek - покрытие. Парусиновый навес над палубой, защищавший от солнца.
На русский слух "зондек" звучало странно. И почему-то уменьшительно. Будто это что-то маленькое, кругленькое. Зондек - зонтик. Так и записали: зонтик.
Прошло сто лет. Навес над палубой давно стал предметом в руке. Дамы в Петербурге раскрывают над собой шёлковые зонтики, защищаясь не столько от дождя, сколько от солнца, чтобы не загорать, загар был делом неблагородным. Зонтик милая вещица, украшение.
А потом случилось самое смешное. Русский язык посмотрел на зонтик и решил: раз есть столик, должен быть стол. Раз есть мостик должен быть мост. А раз есть зонтик должен быть и зонт.
И он появился. Слова зонт в голландском нет вообще. Его вообще никогда нигде не было. Это чистый плод русского грамматического чутья, которое увидело уменьшительное окончание там, где его сроду не бывало, и достроило несуществующее "взрослое" слово.
Зонтик - голландец, а зонт - русский самозванец. Младший брат, выдуманный для старшего. Лингвисты называют это "обратным словообразованием". Красиво называют, но суть простая: язык ошибся и не заметил.
Сейчас зонт звучит солидно, по-мужски, а зонтик как что-то детское или старомодное. Хотя по правде всё не так. Зонтик правильнее.
Вот так и устроено. Французский капитан сказал "дорогой друг", нервный адвокат спутал латинские слова, ирландская семья подралась у пивной, английская леди посадила сад, голландский матрос натянул над палубой парусину, всё это превратилось в пять слов, без которых русская речь теперь просто не обходится.
Язык, он такой. Что упало, то его. Подписывайся @avtorskiy канал и узнавай русский язык.
Если хочешь, я могу сделать вторую часть с такими же словами. Там есть не менее вкусные кандидаты: "шантрапа", "канитель", "бедлам", "ерунда", "шваль".
Какое слово разобрать следующим?
Сейчас читают:
#этимология #слова # #историяслов #сердечныедела