Поселок: Яр-Посад (Архангельская область)
Света любила порядок. Ее рюкзак был застегнут на все молнии, нож лежал в правом кармане куртки, а компас — в левом, на шнурке, чтобы не уронила. Ольга любила Свету и этот самый порядок, потому что сама была рассеянной: могла положить спички в один карман, соль в другой, а потом полдня искать и то и другое.
Первое воскресенье сентября выдалось на диво хорошим. Солнце стояло низко, но грело так, будто извинялось за августовские туманы. Поселок Яр-Посад — два десятка домов вдоль реки, пилорама да магазин «Продукты» с красивой верандой — просыпался неохотно. За огородами сразу начиналась тайга: сосны, ели, меж ними белые стволы берез, которые уже в первую неделю сентября на севере становятся лимонно-желтыми. Осины стояли рябые — лист только начинал краснеть с краев, будто деревья стеснялись своего будущего багрянца.
— Вадим, ну сколько можно копаться? — крикнула Ольга в открытое окно дома на окраине.
Из дома вышел ее брат. Вадиму было под сорок, он работал на пилораме, руки — в старых ссадинах, взгляд — насмешливый. За спиной — видавший виды корзинный рюкзак,.
— Вы, бабы, как с ума посходили по этим грибам. Будто в магазине шампиньоны кончились, — проворчал он, но глаза улыбались.
— Кончились, — отрезала Света. — И огурцы кончились, и картошка. А белый гриб, соленый, с лучком и укропом, — ты что, забыл вкус?
Вадим сплюнул на землю притворно-презрительно, но рюкзак закинул за плечи.
Пошли за поселком, тропой вдоль ручья. Тайга встретила их запахом прелой листвы и влажного мха. Через час они были уже в глубине. Грибы — и правда — лезли отовсюду. Подберезовики выстроились вдоль корней, будто солдатики на смотре. Волнушки розовели во мху. Маслята липли к пальцам смолистой слизью. Белые — крепкие, пахнущие сыростью и орехом — попадались реже, но зато каждый требовал ритуального вставания на колени.
Ольга оглянулась. За спиной — только сосны и березы. Вадим ушел левее, и его шагов не слышно.
— Вадим! — крикнула Ольга. — Не теряйся!
— Я здесь! — донеслось издалека, справа. Или слева.
Они бродили по тайге часа три, расходясь и сходясь, перекликаясь, как перепелки. Солнце стояло высоко — насколько высоко оно может быть на северной широте в сентябре, — и тени были короткими и резкими. Света то и дело поглядывала на компас. Сначала они шли на северо-восток. Потом, когда Ольга нашредила полную корзину волнушек, повернули на юг, чтобы к вечеру вернуться в Яр-Посад.
К вечеру не вернулись.
— Странно, — сказала Света, остановившись у огромной сосны с раздвоенной верхушкой. — Эту сосну я помню. Мы проходили мимо нее час назад.
— Сосны все похожи, — отмахнулась Ольга, утирая лоб. — Ты просто устала.
Но Света не была бы Светой, если бы поверила в эти слова. Она достала компас. Стрелка дрожала, поворачивалась, останавливалась, снова дрожала.
— Непонятно, — пробормотала она. — Вроде должны выйти к ручью. А ручья нет. И реки не слышно.
Вадим подошел к сосне, потрогал кору. На уровне пояса — глубокая зарубка. Старая, затянутая смолой, но явно сделанная человеком.
— Это тропа, — сказал он уверенно. — Потерянки здесь ставят, чтобы не заблудились. Если идти по зарубкам, выйдешь к зимовью или к линии электропередач.
Они пошли по зарубкам. Зарубки вели вглубь тайги, где березы стояли уже не желтые, а золотые, и каждый лист горел на солнце, как крошечный фонарик. Осины краснели по-настоящему — не с краев, а целиком, будто их окунули в охру. Воздух стал густым, тяжелым. Пахло можжевельником и чем-то сладковатым, почти приторным — так пахнет гнилая древесина в сыром месте.
Солнце село неожиданно. В тайге темнеет сразу: минуту назад еще можно было читать, и вот уже приходится щуриться, чтобы не споткнуться о корень. Света достала фонарик, но батарейки оказались старыми — свет был тусклым, желтым, бесполезным.
— Ну что, девчонки, — сказал Вадим голосом человека, который бывал в переделках. — Ночуем. Костер — первым делом.
Место выбрали на берегу маленького ручья — вода журчала тонко и печально, будто плакала. Вадим наломал сушняка: береза горела жарко, но быстро, осина вообще не годилась для костра — шипела и гасла. Зато сухие еловые ветки дали хороший жар. Ольга достала из рюкзака кружку, зачерпнула воды, бросила в нее заварку из самодельного узелка — чай был горьким, мутным, но лучше, чем ничего.
Грибы они чистили в темноте, наощупь, подкидывая в костер. Червивые выбрасывали. Ножки резали тонко, нанизывали на прутья и жарили над углями. Ели молча, обжигаясь. Потом Света достала кусок хлеба — половину буханки, которую купила вчера, — разделила на троих.
— Мы завтра выйдем, — сказала она твердо. — У меня есть компас. Будем держать строго на юг. Рано или поздно упремся в реку, а там идем вдоль берега до поселка.
Ольга кивнула. Вадим ничего не сказал — он смотрел в темноту за костром, туда, где тайга дышала глубоко и ровно, как большой спящий зверь.
Ночь прошла без событий, если не считать того, что обоим женщинам снились одни и те же сны: будто они идут по тропе, а тропа все время сворачивает, сворачивает, и никогда не кончается.
Утром пошли на юг.
Шли час. Два. Света сверилась с компасом — вроде направление правильное. Солнце поднялось, рассеяло туман, и тайга показалась почти приветливой. Попалось семейство рябчиков — они перебежали тропу и растворились в кустах.
В полдень уперлись в тот же ручей.
— Это невозможно, — сказала Света, глядя на знакомый излуку. — Мы же шли строго на юг. А ручей течет с востока на запад. Значит, мы должны были его пересечь под прямым углом, а не вернуться к тому же месту.
— Может, компас врет? — спросила Ольга.
— Не может. Я его дома проверяла.
Вадим присел на корточки у ручья. Вода была чистая, холодная. Он напился, потом вылил остатки фляги и набрал свежей.
— Я пойду вперед, — сказал он. — Вы сидите здесь. Я встану на высокое место, огляжусь. Может, увижу линию электропередач или крышу зимовья.
Он ушел. Женщины остались у ручья. Света перебирала грибы в корзине — многие уже завяли, подберезовики почернели на срезах. Ольга сидела на бревне, обхватив колени руками, и смотрела в воду.
Прошел час. Вадим не вернулся.
— Заблудился, — прошептала Ольга. — Он тоже заблудился.
— Не паникуй, — сказала Света, хотя у самой сердце колотилось где-то в горле. — Он мужик бывалый. Найдет нас.
Они кричали. Кричали по очереди, складывая ладони рупором. «Вадим! Ва-ди-им!» Эхо возвращалось через несколько секунд — чужое, искаженное. Или не эхо.
В сумерках Вадим вывалился из кустов — злой, исцарапанный, без фляги.
— Ходил по кругу, — сказал он сквозь зубы. — Там, на пригорке, обзор вроде хороший. Видел вдали что-то похожее на крышу. Пошел туда. Вышел к своему же следу. И так три раза.
Он посмотрел на женщин тяжелым, изучающим взглядом.
— Нас водят.
— Кто? — Ольга побледнела.
— Леший.
Света усмехнулась нервно. Она была рациональным человеком, фельдшером в местном ФАПе, и в леших не верила. Но тайга вокруг вдруг стала другой — не просто лесом, а пространством, которое имело волю. Воздух сгустился. Ветки клонились не туда, куда дул ветер. Мох под ногами пружинил мягко, неестественно, будто земля была живой.
— Этого не может быть, — сказала Света.
— Может, — ответил Вадим. — Дедушка мой, царство ему небесное, рассказывал. Леший — не злой. Он — хозяин. И если ты к нему без уважения пришел, он тебя водить будет. Пока не поймешь, в чем твоя вина.
Ольга заплакала. Тихо, без всхлипов, только слезы текли по щекам, и она их не вытирала.
— Я ничего плохого не делала, — сказала она. — Я просто грибы собирала. Я даже муравейник не разорила. Я... я нашла подберезовик, который червяк точил, и я его не срезала, оставила червяку...
— Не в червяке дело, — сказал Вадим мрачно. — Дело в том, что вы обе сделали что-то такое, что Лешему не по нраву. Надо вспомнить.
Костер во вторую ночь разожгли больше — будто огонь мог защитить от того, что таилось за кругом света. Света сидела ближе всех к пламени, поджав ноги, и перебирала в памяти каждый шаг этого дня и дня предыдущего. Она ничего не нарушала. Не ломала ветки без нужды. Не кричала в лесу без спросу — только когда звала Вадима. Не мусорила. Даже спички, которыми разжигали костер, собирала в карман — обгоревшие, бесполезные, но не бросала на землю.
Ольга вдруг подняла голову. Глаза у нее были красные, распухшие.
— Я вспомнила, — сказала она шепотом. — Вчера. Когда мы зашли в тайгу. Помнишь, Света, мы нашли ворох осиновых листьев? Красивых, красных. Я хотела взять с собой, в вазу поставить дома.
— Ну и что? — не поняла Света.
— А то, что я набрала целую охапку. А потом, когда поняла, что не донесу, — выбросила. Просто бросила на тропу.
Вадим вздохнул тяжело, по-стариковски.
— Осинник трогать нельзя без спросу. Осина для лешего — святое дерево. Осенью, когда она краснеет — это его кровь. Не настоящая, конечно, а так... знак. А ты взяла его кровь и бросила в грязь.
— Но я же не знала!
— Он тебя не спрашивает, знала ты или нет. Он — хозяин. Для него это неуважение.
Повисла тишина. Света сжала губы. Она хотела сказать, что все это — суеверия, что надо просто идти строго по компасу, и точка. Но компас врал. И тропы вели по кругу. И лес дышал.
А потом заговорила она сама.
— А я... — Света запнулась. — Я в прошлом году, осенью, была в лесу. Одна. И нашла волчье логово. Пустое, старое, там уже летом никто не жил. А я... я, чтобы похвастаться перед Ольгой, срезала с дерева над логовом кору. Там была приметная береза с наростом. Я срезала кору с инициалами — С. и О. Подумала — смешно будет, вечная метка. А потом поняла, что стыдно. И не стала показывать.
Ольга посмотрела на подругу с ужасом.
— Ты... ты резала кору на живой березе? Зачем?
— Глупость, — выдавила Света. — Я думала — это же просто дерево. Их тысячи.
— Береза — не просто дерево, — сказал Вадим. — У нас на Севере береза — граница. Между миром людей и миром леса. Ты на ней свои знаки порезала, значит, приватизировала кусок чужого мира. Леший этого не прощает.
Ночь прошла тревожно. Костер горел, но в какой-то момент — Света поклялась бы в этом — за кругом света мелькнула тень. Не зверь. Тень стояла на двух ногах, высокая, с рожками — или с ветками на голове, — и смотрела. Просто смотрела. Света хотела разбудить Вадима, но не смогла пошевелиться — тело одеревенело, голова стала чугунной. Тень стояла долго. Потом повернулась и ушла в осинник, и там, где она прошла, ветки не шелохнулись.
Утром третьего дня проснулись от холода. Света поняла, что они могут умереть. Не сегодня, так завтра. Хлеба больше нет. Грибы почти все испортились. Соль есть, но как соль может помочь? Они пили воду из ручья, и от этого животы болели. Ольга начала кашлять — тихо, сухо.
— Надо просить прощения, — сказал Вадим. — По-настоящему. Не просто словами. Он должен услышать, что вы поняли свою вину.
Они встали на колени — обе женщины, — прямо на холодный мох, на котором лежала первая легкая изморозь. Света сложила руки на груди — не в молитве, а так, будто держала свое сердце, чтобы не выскочило. Ольга уткнулась лбом в землю.
— Леший, хозяин леса, — начала Света. Голос ее дрожал, но она говорила громко, чтобы тайга слышала. — Я прощения прошу. За березу. За кору. За то, что считала себя умнее леса. Не надо было. Твой лес — твои порядки. Не буду больше. Ни коры, ни сучьев живых не трону без нужды.
Ольга подняла голову, всхлипнула.
— А я за осину прошу. За листья красные. Не знала, что это твоя кровь. Если бы знала — не взяла бы. А взяла — так положила бы под дерево, чтобы на место вернуть. Я... я больше так не буду. И скажу всем в поселке, чтобы знали. Осину не трогать осенью. И березу не резать.
Вадим стоял позади, молчал. Потом достал из кармана кусок старой, вдвое сложенной материи — видно, имел с собой на всякий случай — и оторвал от нее маленькую полоску. Завязал на осиновой ветке.
— Это знак, — сказал он. — Леший примет.
Тайга молчала минуту, две, три. Потом ветер переменился. Сначала Света почувствовала запах дыма — не кострового, а печного, горьковатого, с ноткой сушеной рыбы. Потом Ольга вскрикнула:
— Тропа!
Тропа, которую они до этого не замечали — или она не существовала до этого мига, — шла прямо от ручья вверх, через молодой березняк, и вела на восток. Настоящая тропа, утоптанная, с брошенным кем-то старым валенком у корней.
— Идем, — сказал Вадим хрипло. — И быстро. Пока он не передумал.
Шли молча, не оглядываясь. Света смотрела под ноги — боялась свернуть. Ольга держала ее за полу куртки, словно слепая за поводырем. Вадим замыкал шествие, и каждые пять минут оборачивался — проверял, не закрылась ли за ними тайга.
Через час они вышли к линии электропередач. Знакомая ржавая опора, под ней — прошлогодняя трава, примятая ветром. Еще через полчаса — крыши Яр-Посада. Дым из труб. Лай собаки. Мир.
В поселке их встретили как мертвых — соседка тетя Зина всплеснула руками и заплакала, мужики с пилорамы бросили пилить, пришли посмотреть. Спрашивали, где были. Рассказывали, что искали, что лесник объезжал квартал за кварталом, что хотели вертолет вызывать, но командир сказал — подождите еще сутки.
Света и Ольга не рассказывали про Лешего. Никому, кроме тети Зины, да и та не поверила бы. Вадим рассказал — своим, на пилораме. Ему поверили. На Севере верят.
Через неделю, когда осины покраснели уже совсем — от корня до самой верхушки — Света и Ольга пришли на то место, где блуждали. Не вглубь, а на опушку. Света положила под низкую корявую осину горсть сухарей. Ольга — кусок сала, завернутый в чистую тряпицу.
— Мы запомнили, — сказала Света тихо. — Спасибо, что отпустил.
Тайга молчала. Но ветер дул теперь по-другому — ласково, будто старый хозяин простил непослушных гостей и махнул рукой вслед.