Эту историю мне рассказал в каспийском санатории «Дубравный» глубокий старик. Привозил его туда каждый год внук. Старик был без ног, ездил на коляске, весь седой и слеп на один глаз. Но вызывал не жалость и сострадание, а уважение к силе духа человека. Был он очень дружелюбный, общительный и знал много историй. Родился он в начале прошлого века. Пережил и революцию, и войны, и даже перестройку. Ловко управлялся со своей коляской, колеся по дорожкам парка. Так как наши комнаты были напротив, уезжая, его внук попросил меня приглядывать за шебутным старцем. А то, мол, в море укатит, да утонет ещё. Так мы стали друг другу полезны.
Я присматривал за ним, а он вечерами в парке рассказывал много историй. Был он охотником из забайкальской тайги в Бурятии. На реке Витим. Край свой очень любил. Зимой уходил в тайгу на промысел, летом работал на посёлковой лесопилке, хоть и был уже на пенсии.
Я тогда, когда первый раз услышал, удивился. Как же вы без ног и полуслепой — и на охоту, и на лесопилку? Дед помрачнел и сказал, что увечье получил недавно. Лет пять назад.
Вот, мол, с тех пор внук и возит его на море, чтобы я от скуки не завял. Долго не хотел рассказывать, как с ним такое произошло. И только когда я поведал о своём детском приключении с болотом, дед оттаял и рассказал историю своего нынешнего состояния.
Деревня их километрах в пятнадцати от посёлка — по его меркам это рядом. Из деревни в посёлок ездили только две женщины на ферму, да он на лесопилку. Мужики в деревне все охотники. Кто лесничим, кто егерем работали. Остальные — бабки да старики. Всё как обычно в российской далёкой глубинке. Ездил дед летом на работу на велосипеде. И всегда с ружьём. Зверья было полно в тайге. Рано поутру можно было и на мишку наехать, и на сохатого не в настроении. Волки были. Дорога обычная, лесная. Было лето, пора земляничная, птички поют. Звенит тайга. Крутит дед педали — с одной стороны речка шумит за каменными отвалами, с другой — тайга.
Тень тёмную он заметил не сразу. Остановился закурить и заметил, как что-то тёмное метнулось в подлесок от дороги. Докурил. Затушил окурок и ружьишко с плеча на руль переложил. И поехал дальше, поглядывая на тайгу. Тени он больше не видел.
На следующее утро — снова. Снова увидел, как что-то быстро перемещается за деревьями из тайги к дороге и следует параллельно его движению. И главное заметил: тихо стало. Птицы замолкли. «Неужто медведь-подранок?» — подумал и завертел педали быстрей. Краем глаза заметил, что какое-то животное явно им сильно заинтересовалось и движется параллельно с ним скачками, прячась в подлеске и густой траве. «Нет, не медведь», — выдохнул с облегчением.
В обед на лесопилку принесли новость. Двух женщин-доярок и мужчину нашли на дороге растерзанными. А попросту — объеденными. Машина в кустах покорёжена. Как будто по ней бульдозер проехал. Начальства, мол, наехало. Тайгу окрестную прочёсывают. И собака след вообще не взяла — к людям всё жалось. Не иначе, мишка поработал.
Дед с оказией вернулся на машине в свою деревню и прикинулся больным. Целую неделю и охотники, и лесничие с егерями всё прочёсывали с собаками. Так и решили, что ушёл мишка-людоед к Селенге. И кто его знает, где теперь объявится.
В первые дни осени, когда детишек из деревни уже в интернат поселковый отвезли, решил: хватит. За расчётом съездить да припасов охотничьих к зиме прикупить. Мужики-охотники, артельщики, предлагали поехать с ними к обеду. Но дед волновался: вдруг расчёт не успеет получить. А ехать ох как не хотелось. Но поехал, а назад, мол, с вами, мужики. Крутит педали, задумался о чём-то своём. И тут он сам не понял, как вихрем что-то на дорогу выметнулось. Сбив его с велосипеда, вцепилось в голову. Тут же лишив глаза и содрав половину лица.
Очнулся он от лютой боли, недалеко от дороги. Тварь ела его ноги. Разорвав штанины, отрывала куски мяса. Что это за тварь — дед сказать не мог. Как ящерица, а ноги по бокам покрыты пластинами. Между ними — шерсть чёрная, без отлива, клоками. Морда как у кабана вытянутая, но без пятачка. Губы, из которых частокол зубов выступает, и глаза — как провалы, без зрачков. Уши лысые и круглые. И вонь от него тошнотворная.
Рядом ружьё валяется. И гул машины близкий. Брыкнул ногой, перевернулся на живот и заорал что было мочи. Тварь рванула за ногу с такой силой, что нога хрустнула и в колене, и чуть не оторвалась. От боли чуть снова сознания не лишился, но, протянув руку, бабахнул сразу из двух стволов. Машина остановилась. Мужики, схватив ружья, попрыгали из кузова. Тварь заухала и метнулась от деда в густой подлесок.
Очнулся он уже в вертолёте санитарном. Везли его в Улан-Удэ. Там и ноги ампутировали, и подлечили. К весне уже дома был. Перебрались с бабкой своей к сыну поближе. Дом в посёлке купили. И вот, мол, я теперь курортник. И в тайгу больше не ходок.
Тайгу тогда снова прочёсывали с собаками. Но так ничего и не нашли. Собаки след не брали. Чудище, кто на него напал, дед описывал, но никто ему не поверил. В беспамятстве, мол, был, привиделось.
Но сам дед считает, что чудище то и сейчас живо. А живёт оно в тайге, в Баргузинском районе, где, по слухам, упал древний метеорит. Сначала это была чёрная дыра в земле, источающая тёмный дым и очень сильный жар. Потом выжженная почва стала приобретать зловещие свойства. Она в прямом смысле убивает всё живое, что зайдёт, забежит или залетит на её территорию. Поляна очень быстро выгорела, а деревья по её периметру зачахли и склонились к центру аномальной зоны.
За время её существования на поляну забредали и потом гибли сотни животных и людей — места те не знающие. Вот оттуда, рассказывал дед, оно и вышло. Потому как мало стало животных забредать туда случайно. Голодно стало — вот и вышло на охоту.
Я деду поверил. Не знаю, жив ли он сейчас, ездит ли по-прежнему в тот санаторий на всё лето. Я пожелал ему долгих ещё лет жизни.