Людмила сошла с электрички и замерла. Санаторий «Сосновый бор» выглядел как открытка из советского прошлого: белые корпуса, ухоженные аллеи, клумбы с астрами. Сентябрьское солнце золотило кроны деревьев, пахло хвоей и чуть привядшей листвой.
— Мам, ты приехала! — Костя шагнул ей навстречу. Похудевший, осунувшийся, с синевой под глазами.
Людмила обняла сына и почувствовала, как он напрягся. Когда-то она могла угадать его настроение по одному вздоху. Сейчас между ними словно стеклянная стена выросла.
— Как ты, сынок?
— Нормально, — коротко ответил он и отвернулся.
Нормально — это слово он повторял в последние месяцы так часто, что оно потеряло смысл. После развода с Алисой Костя замкнулся. Перестал звонить, на сообщения отвечал односложно, а когда Людмила приезжала в город, находил тысячу поводов не встретиться. Она чувствовала: сын отдаляется, уходит в какую-то свою боль, куда ей входа нет.
Врач в местной поликлинике выписал ему путёвку — нервное истощение, депрессивное состояние. Людмила напросилась сама: «Я поживу рядом, сниму комнату в соседнем посёлке. Просто буду знать, что ты под присмотром». Костя согласился нехотя, но в итоге администрация санатория разрешила ей поселиться в гостевом домике на территории — за символическую плату.
— Пойдём, покажу тебе комнату, — Костя взял её чемодан. Ладонь у него была холодной.
Они прошли мимо главного корпуса. В холле за стеклянными дверями маячили фигуры в белых халатах. Кто-то курил на крыльце, стряхивая пепел в урну. Людмила заметила женщину в строгом костюме — та смотрела на них в упор. Когда их взгляды встретились, женщина улыбнулась. Слишком широко. Слишком сладко.
— Это Елизавета Андреевна, — негромко сказал Костя. — Заведующая отделением. Она здесь всем заправляет.
Елизавета Андреевна плавно сошла с крыльца и направилась к ним. Высокая, седая, с идеальной осанкой и цепкими глазами.
— А это, должно быть, ваша мама? — её голос звучал медово, но в глубине зрачков мелькнуло что-то острое. — Константин так много о вас рассказывал! Мы рады, что вы решили погостить.
— Спасибо, — Людмила улыбнулась в ответ. — Я только на недельку.
— О, оставайтесь дольше! — Елизавета Андреевна коснулась её плеча. — У нас чудесный воздух, процедуры. Константину нужна поддержка, правда? Материнская забота — лучшее лекарство.
Людмила кивнула, но внутри что-то ёкнуло. Слишком правильная речь. Слишком пристальный взгляд.
Гостевой домик оказался маленьким, но уютным: кровать, тумбочка, платяной шкаф и окно, выходящее в сад. Людмила разложила вещи, повесила в шкаф лёгкое пальто и вдруг заметила на полке конверт. Обычный почтовый конверт, без марки, без обратного адреса. Она открыла его дрожащими пальцами.
Внутри лежал листок с одним словом: «Уезжай».
Почерк был аккуратный, женский, с наклоном вправо. Людмила перечитала три раза. Сердце забилось где-то в горле. Кто мог подложить это письмо? И зачем?
Она сунула конверт в карман куртки. Решила пока ничего не говорить Косте — он и так на взводе.
Вечером они ужинали в столовой. Подавали гречневый суп, котлеты с пюре, компот из сухофруктов. Костя ковырял вилкой еду, почти не ел. Людмила смотрела на него и вспоминала, каким он был до развода — весёлым, разговорчивым, с вечно растрёпанными волосами. Теперь волосы аккуратно зачёсаны, плечи ссутулены, взгляд потухший.
— Ты не голоден? — тихо спросила она.
— Не очень, — ответил он, не поднимая глаз.
За соседним столиком сидела пожилая пара. Женщина в цветастом платке улыбнулась Людмиле, подмигнула:
— Вы новенькая? Я — Нина Петровна. Третий раз здесь отдыхаю. Хороший санаторий, только персонал строгий. Особенно эта, как её... Елизавета Андреевна.
— Чем строгая? — насторожилась Людмила.
— Да всем! — Нина Петровна понизила голос. — Процедуры по расписанию, отбой в десять, гулять только по территории. У неё глаз — алмаз. Всё видит, всё знает. Говорят, она тут уже двадцать лет. Мужа нет, детей нет, одна работа.
— А что говорят про посылки? — встрял её муж, дожевывая котлету. — Я в прошлый раз получил из дома банку варенья, так она полчаса допрашивала, кто прислал, что в банке, зачем.
Людмила нахмурилась. Странный контроль для обычного санатория.
Ночью она долго не могла уснуть. Лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок, где лунный свет рисовал дрожащие тени от веток за окном. Часы на тумбочке показывали половину первого, когда она услышала шаги. Кто-то прошёл по коридору, остановился у её двери. Людмила затаила дыхание. Шорох. Скрип половиц. Потом — удаляющиеся шаги.
Она встала, на цыпочках подошла к двери, приоткрыла. В коридоре никого. Только на полу, у порога, лежала сложенная вчетверо записка. Людмила подняла её, развернула. Те же аккуратные буквы: «Не ешь их еду. Особенно суп».
Рука дрогнула. Она сунула записку в карман, к первой. Спать легла уже под утро, и всю ночь ей снились странные сны — будто она бредёт по бесконечному коридору, а за ней кто-то идёт, дышит в затылок.
Утром Людмила чувствовала себя разбитой. За завтраком она не притронулась к манной каше, хотя была голодна. Костя сидел напротив, хмурый, и пил чай маленькими глотками.
— Мам, ты чего не ешь?
— Аппетита нет, — соврала она.
Подошла Елизавета Андреевна, заглянула в тарелку:
— Людмила, вы не хотите кашу? У нас диетическое питание, все процедуры согласованы с врачом. Кушать нужно обязательно.
— Я позавтракаю позже, — выдавила улыбку Людмила.
Елизавета Андреевна чуть прищурилась, но ничего не сказала. Ушла, цокая каблуками по кафельному полу.
— Странная она, — шепнула Людмила Косте.
— Она главврач, — пожал плечами Костя. — Ей виднее.
— Сынок, ты не замечал ничего... необычного? Записки под дверью? Посылки без адреса?
Костя поднял на неё глаза. В них мелькнула тень беспокойства.
— Нет. А что?
— Да так, — Людмила не стала развивать тему. — Покажется.
После завтрака она вышла в сад. Хотелось подышать, собраться с мыслями. У скамейки, в тени старой липы, стояла санитарка — полная женщина в синем халате, с добрым лицом и руками, красными от постоянного мытья. Она поливала цветы из шланга.
— Здравствуйте, — улыбнулась Людмила.
— Здравствуйте, — ответила женщина, оглянувшись по сторонам. — Вы, наверное, мама Кости?
— Да. А вы откуда знаете?
— Здесь все про всех знают, — женщина перекрыла воду, подошла ближе. Голос её стал тише. — Вы записки получили?
Людмила вздрогнула.
— Это вы написали?
— Я. Меня Зинаидой зовут. Я здесь уборщицей и санитаркой двадцать лет. Елизавета Андреевна меня не замечает, думает, я просто мебель. А я вижу всё.
— Что происходит? — Людмила чувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Она чужие посылки вскрывает. Особенно тем, кто одинокий. Пишет от имени родственников, выманивает деньги. А если кто-то начинает догадываться — подмешивает в еду снотворное. Говорят, у неё целая схема. Два года назад одна женщина здесь «отдохнула» и в себя пришла только через месяц. Потом у неё квартиру продали. Чужие люди въехали.
— Но как? — Людмила схватилась за сердце. — Как она может...
— У неё связи в администрации. И в полиции, — Зинаида покачала головой. — Костя ей нужен. Он после развода слабый, внушаемый. Она хочет, чтобы он подписал доверенность. Я слышала, как она по телефону говорила: «Пацан созрел, осталось мать убрать».
Людмила побелела.
— Что мне делать?
— Уезжайте сегодня же. Скажите, что заболели. Не ешьте ничего, что вам предлагают. И Костю забирайте. Прямо сейчас. Пока не поздно.
— Но он не захочет. Он думает, что я лезу не в своё дело.
— Захочет, — Зинаида достала из кармана халата мятую фотографию. — Посмотрите. Это я нашла в кабинете Елизаветы Андреевны, когда убиралась.
На снимке была старая, пожелтевшая групповая фотография. Человек двадцать в белых халатах. В центре — молодая Елизавета Андреевна, стройная, с тёмными волосами. Справа от неё стоял мужчина с добрым лицом. Людмила узнала его — это был врач из соседнего города, который когда-то лечил её отца. Она помнила его как очень порядочного человека.
— Он погиб пять лет назад, — тихо сказала Зинаида. — Упал с лестницы в этом же корпусе. Несчастный случай. Но я видела, как она стояла наверху, когда его увозили. Она улыбалась.
Людмила спрятала фото в карман.
— Я всё поняла. Спасибо вам.
— Бегите, — Зинаида оглянулась на корпус. — Она сейчас на обходе. У вас час, не больше.
Людмила побежала в домик. Руки тряслись, когда она собирала вещи. Чемодан застегнулся не сразу, молния заела. Она рванула её с такой силой, что чуть не порвала ткань.
В коридоре послышались шаги. Людмила замерла. Дверь распахнулась — на пороге стояла Елизавета Андреевна. В руках она держала медицинский журнал, на губах играла все та же сладкая улыбка.
— Людмила, вы куда-то собрались? А как же процедуры? У нас сегодня замечательный массаж, а после обеда — фиточай с мелиссой. Вы просто обязаны попробовать.
— Я плохо себя чувствую, — Людмила попятилась к стене. — Уезжаю.
— Ой, не нужно спешить, — Елизавета Андреевна шагнула в комнату. Журнал она держала так, что Людмила видела край белого листа, торчащий из-под обложки. — У меня для вас кое-что есть. Посылка пришла. Без обратного адреса. Вы не ждали?
— Нет, — выдавила Людмила.
— Странно. Обычно такие посылки приходят от тех, кто хочет навредить, — Елизавета Андреевна остановилась в метре от неё. — Вы ведь не хотите навредить своему сыну? Он такой хрупкий сейчас. Ему нужен покой. А вы приехали и начали задавать вопросы. Копать. Это вредно для его здоровья.
— Уйдите, — Людмила сжала ручку чемодана.
— Не могу, — голос Елизаветы Андреевны стал жёстче. — У меня обязанность — заботиться о пациентах. И о их родственниках. Я не могу отпустить вас в таком состоянии. Давайте я вызову врача, он осмотрит вас, пропишет успокоительное. Всего один укол — и вы почувствуете себя лучше.
Она сделала шаг вперёд. Людмила отступила к окну. Между ними было не больше полутора метров.
— Не подходите.
— Глупая женщина, — Елизавета Андреевна покачала головой. — Вы думаете, я одна? У меня здесь всё схвачено. Каждый охранник, каждая медсестра. Зинаиду я уволю сегодня же. А вас... вас объявят пропавшей без вести. Костя подпишет бумаги, и никто ничего не узнает.
— Не узнают? — раздался голос за спиной Елизаветы Андреевны.
Она обернулась. В дверях стоял Костя. Лицо его было бледным, но глаза горели.
— Мам, я всё слышал, — сказал он. — Я стоял за дверью. Я знаю про записки. И про Зинаиду. И про фото. Я давно подозревал, но боялся признаться самому себе.
— Костя, сынок, не слушай её, — Елизавета Андреевна попыталась взять его за руку, но он отдёрнул. — У твоей мамы паранойя. Ей нужно лечение.
— Заткнитесь, — отрезал Костя. — Я уже вызвал полицию. И адвоката. У меня есть доказательства. Записки, фотография, показания санитарки. Вы думали, я ничего не замечаю? Я просто боялся, что маму втянут. Но теперь я вижу — вы её уже втянули.
Елизавета Андреевна замерла. Улыбка сползла с её лица. Впервые за всё время Людмила увидела в её глазах страх.
— Вы пожалеете, — прошептала она. — У меня связи.
— У меня тоже, — Костя шагнул вперёд. — И я не тот слабый мальчик, каким вы меня считали. С развода я просто притворялся. Ждал, когда вы проколетесь. И вы прокололись.
Через двадцать минут приехала полиция. Елизавету Андреевну увели, она не сопротивлялась, только повторяла: «Вы ещё пожалеете». Зинаида дала показания. В кабинете нашли папку с документами на десятки пациентов — схемы, подписи, доверенности.
Костя сидел на скамейке в саду, обхватив голову руками. Людмила села рядом, осторожно коснулась его плеча.
— Ты правда притворялся? — спросила она.
— Правда, — он поднял голову. — После развода я был раздавлен. Но когда понял, что здесь происходит, решил докопаться до истины. Только боялся, что тебя втянут. Поэтому держал дистанцию.
— Глупый, — Людмила обняла его. — Мы же вместе. Всегда.
— Я знаю, мам. Прости, что заставил тебя пережить этот кошмар.
— Главное — ты жив. И мы вместе. А остальное — ерунда.
Они сидели обнявшись, пока солнце клонилось к закату. Где-то вдалеке завыла сирена полицейской машины. Санаторий «Сосновый бор» опустел. Пациентов начали переводить в другие учреждения.
Вечером Людмила и Костя сели в электричку. За окном проплывали тёмные силуэты деревьев. Людмила сжимала в кармане скомканные записки. Две бумажки, которые могли стоить ей жизни.
— Мам, — Костя повернулся к ней. — Я хочу начать всё сначала. Переехать в другой город. Найти работу. Может, ты со мной?
Людмила улыбнулась.
— Конечно, сынок. Куда ты, туда и я.
Поезд набирал ход. Впереди была новая жизнь.