Сын позвонил в дверь в субботу утром. Без предупреждения.
Я открыла в халате, с кружкой в руке. Кофе ещё не остыл.
На пороге стоял Дима. В куртке, с дорожной сумкой. Лицо серое, небритое.
Мы не виделись пять лет.
— Привет, мам, — сказал он. — Можно войти?
Я отступила в сторону. Он вошёл. Поставил сумку в коридоре, как делал в школе — рюкзак у стены, ботинки рядом.
Руки у него были пустые. Ни цветов, ни пакета из магазина.
— Раздевайся, — сказала я. — Я поставлю чайник.
Пошла на кухню. Включила чайник. Встала у окна и стала ждать, пока закипит.
Руки дрожали. Чуть-чуть. Я прижала их к столешнице.
Пять лет. Мой сын стоит в прихожей и снимает ботинки. Пять лет.
Меня зовут Галина. Мне пятьдесят восемь.
Я работаю медсестрой в поликлинике на Чернышевского. Тридцать один год на одном месте. Зарплата — сорок семь тысяч. Плюс дежурства, если берёшь ночные. Иногда беру.
Живу одна. Двушка на Астраханской, хрущёвка, третий этаж. Квартира от родителей. Ремонт делала сама, в две тысячи девятнадцатом. Потратила всю подушку — сто восемьдесят тысяч. Зато стены ровные и трубы новые.
У меня кошка. Маруся. Рыжая, толстая, ленивая. Подобрала у подъезда семь лет назад.
Маруся — это вся моя семья. Если не считать сына, который не звонит.
Подруга у меня одна. Валентина, из регистратуры. Мы обедаем вместе каждый день. Она знает про Диму. Не спрашивает. Я ей за это благодарна.
По вечерам я смотрю сериалы. По воскресеньям хожу на рынок за овощами. Иногда пеку шарлотку — ту самую, которую Дима любил в детстве.
Никто её не ест. Я отношу соседке, Нине Васильевне. Ей восемьдесят два. Она говорит: вкусно, Галя, как у моей мамы. Я улыбаюсь.
Это моя жизнь. Тихая. Привычная. Такая тихая, что иногда среди ночи я просыпаюсь от тишины и не могу уснуть обратно.
Дима сел за стол. Я поставила перед ним чай и тарелку с печеньем. Магазинное, овсяное. Другого не было — я не ждала гостей.
Он обхватил кружку ладонями, как в детстве. Когда приходил с улицы замёрзший, я делала ему какао с молоком. Он грел об кружку пальцы и рассказывал, как они с Лёшкой строили крепость из снега.
Сейчас ему тридцать три. Пальцы длинные, мужские. На безымянном — белая полоска от кольца.
Я заметила. Ничего не сказала.
— Как ты, мам? — спросил он.
— Нормально. Работаю.
— Ремонт сделала, вижу.
— Давно. В девятнадцатом.
Тишина.
Маруся пришла на кухню. Понюхала его ботинки в коридоре. Вернулась. Запрыгнула мне на колени.
— Кошка? — спросил Дима.
— Маруся. Семь лет уже.
Он кивнул. Отпил чай.
Мы сидели, как два незнакомых человека в приёмной. Вежливо. Осторожно.
Я ждала. Не торопила.
Дима женился в две тысячи двадцать первом. Ему было двадцать восемь.
Кристина. Высокая, светловолосая. Работала в банке, кредитный отдел. Красивая. Уверенная. Из тех, кто знает, чего хочет.
Я это поняла сразу, когда Дима привёл её знакомиться. Она вошла в мою квартиру, осмотрела кухню, коридор, комнату. Ничего не сказала. Но я видела, как она оценивает.
Хрущёвка. Линолеум. Старая мебель. Я тогда ещё не делала ремонт.
За ужином Кристина вежливо расспрашивала про работу. Медсестра в поликлинике — это не то, чем хвастаются перед подругами. Я видела это по её глазам.
Дима был счастлив. По-настоящему. Он смотрел на неё, как будто ему подарили весь мир.
Я улыбалась. Я была рада за него. Правда была рада.
На свадьбе я сидела за крайним столиком. Родители Кристины — за главным, рядом с молодыми. Её отец — директор строительной фирмы. Мать — стоматолог с частной практикой.
Я купила на свадьбу новое платье за четыре тысячи. Тёмно-синее, в пол. Красивое. Валентина помогала выбирать.
Дима подошёл ко мне один раз за весь вечер.
— Мам, ты как?
— Всё хорошо, сынок. Красивая свадьба.
— Спасибо.
Он ушёл обратно. К ней.
После свадьбы они переехали в квартиру Кристининого отца. Трёхкомнатная на Московской, новостройка. Я была там один раз — они позвали на новоселье. Белые стены, встроенная кухня, вид на Волгу.
Кристина показывала квартиру, как экскурсовод в музее. Вот гостиная. Вот спальня. Вот кабинет Димы.
Кабинет был пустой. Стол и стул. На столе — ноутбук.
— Дима ещё не обжился, — сказала Кристина с улыбкой.
Я подумала: он и не обживётся. Это не его дом. Это твой.
Но ничего не сказала. Какое мне дело. Он взрослый. Он выбрал.
На обратном пути я ехала в маршрутке и смотрела в окно. От Московской до Астраханской — сорок минут. Два разных города. Два разных мира.
Я тогда подумала: ничего, он будет звонить. Он же мой сын.
Первый год Дима звонил каждую неделю. По воскресеньям. Разговоры короткие — пять минут, десять.
— Как дела, мам?
— Нормально. Вы как?
— Хорошо. Работаю.
— Кристина как?
— Хорошо.
Потом звонки стали раз в две недели. Потом раз в месяц.
На мой день рождения в октябре двадцать второго он прислал сообщение. Не позвонил — написал. «С днём рождения, мам. Здоровья тебе».
Я ответила: «Спасибо, сынок».
На Новый год я звонила сама. Трубку взяла Кристина.
— Дима занят, перезвонит.
Не перезвонил.
В марте двадцать третьего я набрала его номер. Гудки шли долго. Он поднял.
— Мам, я на работе, не могу говорить.
— Я быстро. Может, заедешь в выходные? Я шарлотку испеку.
Пауза.
— Мам, у нас планы. Давай как-нибудь потом.
Потом. Это слово я запомнила.
Я больше не звонила первая.
Он тоже не звонил.
Первый месяц я каждый вечер смотрела на телефон. Ждала.
Потом перестала ждать.
Валентина на работе однажды спросила:
— Галь, а Димка-то как?
— Нормально. Работает.
— Давно не звонил?
— Давно.
Валентина посмотрела на меня. Я посмотрела на неё. Она кивнула и больше не спрашивала.
Я не обижалась на Диму. Не злилась. Я пыталась понять.
Наверное, так бывает. Вырос. Своя жизнь. Жена, работа. Мать в хрущёвке на другом конце города — это прошлое. А он живёт в настоящем.
Я говорила себе это каждый день. Как лекарство. Три раза в день, после еды.
Помогало. Почти.
В двадцать третьем я начала ходить на йогу. По субботам, в девять утра. Группа для тех, кому за пятьдесят. Нас было человек двенадцать. Мы растягивались, дышали и молчали.
Мне нравилось молчать в компании. Одной молчать — тяжело. Вместе с кем-то — терпимо.
Тренер, молодая девочка лет двадцати пяти, говорила: отпустите то, что не можете контролировать. Я думала: легко сказать, когда тебе двадцать пять и тебя ещё никто не отпускал.
Но я пыталась.
В двадцать четвёртом на работе мне предложили должность старшей медсестры. Я отказалась. Больше бумаг, больше ответственности, а прибавка — восемь тысяч.
Валентина удивилась.
— Галь, ты что? Это же повышение.
— Мне и так нормально. Я люблю работать с людьми, не с отчётами.
Это была правда. Но не вся. Вся правда — мне не для кого было стараться. Повышение, квартира побольше, машина — всё это имеет смысл, когда есть кому показать. А когда не показываешь — зачем?
Маруся не оценит.
На майские в двадцать пятом Валентина затащила меня на дачу. У неё участок в Усть-Курдюме, сорок минут от города. Маленький домик, шесть соток.
Мы сидели на веранде, пили чай с мятой, смотрели на закат.
— Галь, — сказала она. — А ты Диме не хочешь сама позвонить?
Я помолчала.
— Нет.
— Почему?
— Потому что если ему это не нужно — я не буду навязываться. А если нужно — он позвонит сам.
— А если не позвонит?
— Значит, не нужно.
Валентина покачала головой. Налила ещё чаю. Мы молчали до темноты.
Я не обижалась на Диму. Не злилась. Я пыталась понять.
Наверное, так бывает. Вырос. Своя жизнь. Жена, работа. Мать в хрущёвке на другом конце города — это прошлое. А он живёт в настоящем.
Я говорила себе это каждый день. Как лекарство. Три раза в день, после еды.
Помогало. Почти.
На день рождения в двадцать третьем, двадцать четвёртом и двадцать пятом он присылал одно и то же сообщение. Точь-в-точь. Я проверяла. «С днём рождения, мам. Здоровья тебе».
Копипаста. Три года подряд.
Я каждый раз отвечала: «Спасибо, сынок».
В Новый год я пекла шарлотку и относила Нине Васильевне. Мы с ней пили чай и смотрели «Иронию судьбы». Нина Васильевна засыпала на середине.
Я укрывала её пледом и шла домой.
Маруся встречала у двери.
Это были мои праздники.
В этот раз я звонила Валентине в пятницу вечером, рассказывала, как пациент принёс ей и мне по коробке конфет. Мы смеялись. Я легла в одиннадцать.
В субботу утром — звонок в дверь.
И вот он сидит на моей кухне. Мой сын. Тридцать три года, белая полоска на пальце.
— Мам, — говорит он.
— Да.
— Мы с Кристиной развелись.
Я молчу. Не от удивления. Просто жду.
— Полгода уже. Суд был в ноябре.
Ноябрь. Четыре месяца назад. Он не позвонил и тогда.
— Она забрала квартиру?
Он поднимает глаза.
— Откуда ты знаешь?
— Квартира была на её отца.
— Да. Я не вписан. Жил там пять лет, но юридически — никто.
Я киваю.
— Я жил у друга. Два месяца на диване. Потом снимал комнату. Сейчас снимаю студию на Танкистов. Двадцать тысяч в месяц.
— А зарплата?
— Шестьдесят.
Шестьдесят минус двадцать — сорок. В Саратове можно. Если один и без привычек.
— Мам. Можно я у тебя поживу? Пока не встану на ноги.
Я смотрю на него. Он не смотрит на меня. Смотрит в кружку.
Ему стыдно. Я вижу.
— Комната Димина свободна, — говорю я. — Бельё в шкафу, на верхней полке.
Он поднимает глаза. Моргает.
— Спасибо.
— Иди умойся. Я приготовлю завтрак.
Он встаёт. Идёт в ванную. Я слышу, как включается вода.
Маруся смотрит на меня с подоконника. Жмурится.
Я достаю из холодильника яйца, масло, молоко. Нахожу муку в шкафу. Сахар. Яблоки — два, зелёных, вчера купила на рынке.
Шарлотка.
Я замешиваю тесто. Руки помнят сами. Тридцать лет одного рецепта.
Дима выходит из ванной. Стоит в дверях кухни. Смотрит, как я режу яблоки.
— Мам.
— Да?
— Почему ты не спрашиваешь?
— О чём?
— Почему я не звонил. Пять лет. Ты же… тебе же…
Я кладу нож. Поворачиваюсь.
— Я знаю, почему ты не звонил. Ты был занят. Новая жизнь, работа, жена. Я понимаю.
— Нет, мам. Не понимаешь.
Он садится на табурет. Трёт лицо ладонями.
— Кристина… Она не хотела, чтобы я общался с тобой. Не прямо так говорила. Но каждый раз, когда я собирался позвонить, у неё находилась причина. Планы. Гости. Поездка. А потом… я привык. Привык не звонить. Это было проще.
Я слушаю.
— Я не оправдываюсь. Я сам виноват. Никто мне рот не затыкал. Телефон всегда был в кармане.
— Дима.
— Я трус, мам. Обычный трус.
— Дима. Перестань.
Он замолкает.
Я стою у стола. Яблоки нарезаны. Тесто ждёт.
— Ты мой сын, — говорю я. — Был. Есть. Будешь. Это не обсуждается. Не зависит от звонков.
Он смотрит на меня. Глаза мокрые.
— Иди сюда, — говорю я.
Он встаёт. Подходит. Я обнимаю его.
Он выше меня на голову. Широкий. Тридцать три года.
Но в эту секунду ему снова семь. И он прижимается ко мне, как тогда, когда приходил с улицы замёрзший и я делала ему какао.
Мы стоим так минуту. Может, две.
Потом я отступаю.
— Садись. Шарлотка будет через сорок минут.
Он садится. Вытирает глаза тыльной стороной ладони.
Маруся спрыгивает с подоконника и идёт к нему. Обнюхивает ногу. Запрыгивает на колени.
Дима гладит её. Маруся мурчит.
Я ставлю форму в духовку. Сорок минут при ста восьмидесяти.
Вечером мы сидим в комнате. Я на диване, Дима в кресле. Телевизор работает, но никто не смотрит.
— Мам, я верну тебе деньги за продукты. И за коммуналку буду платить половину.
— Хорошо.
— И ещё. Я хочу… Можно я буду звонить тебе с работы? В обед? Просто так.
— Можно.
— Каждый день.
— Каждый день не надо. Три раза в неделю хватит.
Он улыбается. Первый раз за весь день.
Маруся спит у него на коленях. Свернулась калачиком.
Утром я встала в шесть, как обычно. Привычка за тридцать лет.
Дима спал в своей комнате. Дверь прикрыта. Я заглянула — он лежал на боку, закутавшись в одеяло. На подушке рядом спала Маруся. Предательница.
Я пошла на кухню. Сварила кофе. Достала из холодильника масло, сыр. Нарезала хлеб.
Обычное утро. Только теперь на столе два прибора вместо одного.
Дима вышел в девять. Заспанный, в старой футболке. Футболка была его, школьная. Я не выбросила. Она лежала в шкафу пять лет.
— Доброе утро, — сказал он.
— Доброе. Кофе на плите.
Он налил. Сел. Посмотрел на тарелку с бутербродами.
— Мам. Я буду стараться.
— Я знаю.
— Нет, правда. Я не хочу, чтобы ты думала, что я пришёл только потому, что мне некуда идти.
— Дима. Ешь бутерброд.
Он посмотрел на меня. И засмеялся. Тихо, но по-настоящему.
Я тоже улыбнулась. Первый раз за пять лет — не Нине Васильевне, не Валентине, не пациентам. А своему сыну. За своим столом. На своей кухне.
Я думала: ребёнок — это не собственность. Не вклад, который вернётся с процентами. Не гарантия старости.
Ребёнок — это человек, которого ты отпускаешь. Рано или поздно.
Иногда он уходит и не оглядывается. Иногда — возвращается.
Ты не знаешь заранее.
Единственное, что ты можешь — оставить дверь открытой.
И шарлотку в духовке.
На тот случай, если всё-таки придёт.