– Ты что, скупая такая? Или не любишь мужа?
Галина Васильевна бросила эту фразу так легко, будто спрашивала, почему я не положила сахар в чай. Она сидела на моей кухне и вид у нее был деловой. Рядом, на краешке стула, примостился суховатый мужчина в сером костюме, юрист Олег Викторович.
Я поставила перед ними чашки.
– Галина Васильевна, при чем тут любовь? Это моя квартира. Я на нее пять лет копила, еще когда Ромы в планах не было.
– А что такого? – Свекровь пожала плечами и взяла печенье. – Ты же любишь Рому? Стало быть, доверяешь ему. А если не доверяешь, зачем тогда замуж выходила? Мужчина должен чувствовать себя хозяином, понимаешь? А как он будет себя чувствовать, если он тут на птичьих правах? Олег Викторович вот и бумаги подготовил. Дарение половины доли. Чисто символический жест, чтобы семья крепче была.
Юрист деликатно кашлянул и выложил на скатерть папку.
– Надежда, это стандартная процедура. Галина Васильевна права, юридическая чистота отношений только укрепляет брак.
Я посмотрела на свекровь. Заведующая столовой со стажем, она привыкла распоряжаться кастрюлями, продуктами и людьми. Но моя парикмахерская и эта квартира были той территорией, куда я ее не пускала. До сегодняшнего дня.
– Рома знает, что вы здесь? – спросила я.
– Мы с сыном все обсудили, – отрезала она. – Он стесняется, но я–то вижу, как ему неловко. Работает на ж/д станции, диспетчером, ответственность огромная, а дома – гость. Нехорошо это. Подписывай, Надя. Не доводи до греха.
Я отодвинула папку.
– Нет.
Лицо Галины Васильевны пошло красными пятнами. Она не привыкла, чтобы ей отказывали в ее же «столовой».
Я молча смотрела на папку с документами. Олег Викторович, почувствовав неладное, начал быстро убирать бумаги в портфель, стараясь не смотреть мне в глаза.
– Надя, ты подумай, – голос свекрови стал тихим, почти вкрадчивым, что было гораздо опаснее ее крика. – Мы же не чужие люди. Я на даче уже и комнату для ваших будущих детей присмотрела, ремонт там затеяла. А ты из–за каких–то метров забор строишь. Не по–людски это.
– По–людски – это не приходить с юристом в чужой дом забирать его половину, – ответила я.
Они ушли через пять минут. Галина Васильевна на пороге обернулась и посмотрела на меня так, будто я только что украла у нее дневную выручку столовой.
Роман пришел со смены поздно. Он работал диспетчером на жд станции, и обычно после суток он просто падал на кровать. Но сегодня он сел на кухне и начал медленно возить ложкой по тарелке с остывшим ужином.
– Мама заходила? – спросил он, не поднимая глаз.
– Заходила. С Олегом Викторовичем.
Рома замер. Ложка звякнула о край тарелки.
– И что? – он посмотрел на меня. – Надь, она просто хочет, чтобы все было по закону. Чтобы я не чувствовал себя тут приживалом. Ты же сама видишь, как она старается для нас. Даже на даче порядок наводит, чтобы мы летом там жили.
– Ром, ты серьезно? – я присела напротив. – Ты правда считаешь нормальным, что твоя мать требует переписать на тебя половину квартиры, которую я купила до нашего знакомства? На которую я пахала в парикмахерской с утра до ночи, когда ты еще на лекциях спал?
– Я не требую, Надь. Это она... она за меня переживает. Сказала, что так у нас будет настоящая семья. А сейчас – вроде как ты главная, а я так, прицепом.
– Ты знал, что они придут, и ничего мне не сказал.
Роман отодвинул тарелку и встал.
– Знал. И что в этом такого? Если любишь – какая разница, на кого записаны эти стены? Или мама права, и ты мне не доверяешь?
Он произнес это слово в слово, как Галина Васильевна. В этот момент я поняла, что в этой квартире нас не двое. Свекровь невидимо сидела здесь все это время, управляя словами моего мужа.
– Разница есть, Рома. Большая разница.
Он ушел в спальню, хлопнув дверью. Я осталась на кухне. За окном шумели электрички – привычный звук, который раньше меня успокаивал. Теперь он казался сигналом тревоги.
Я достала телефон и набрала номер своей парикмахерской. Завтра нужно будет выйти пораньше. Нужно было работать. И нужно было защищать то, что принадлежало мне.
*****
Утром Рома вел себя так, будто ничего не случилось. Он молча выпил кофе, глядя в телефон, и ушел на станцию. Я же не могла работать. В парикмахерской ножницы валились из рук, и я дважды чуть не испортила стрижку постоянным клиенткам.
Днем позвонила Галина Васильевна.
– Надежда, я тут подумала, – начала она без приветствия. – Ты не кипятись. Мы же для твоего же блага. Ромка парень видный, на станции девчат много крутится. А так у него якорь будет. Пойми, мужчину держать надо не только обедами, но и общим делом, общим домом. Жду тебя в субботу на даче, обсудим все по–семейному, без юристов, если они тебя так пугают.
Я не поехала на дачу. Вместо этого я поменяла замки.
Когда Рома вернулся и не смог открыть дверь своим ключом, он начал звонить мне. Я открыла только тогда, когда он начал стучать соседям.
– Ты что устроила? – он ворвался в коридор, красный от гнева.
– Твои вещи в чемоданах, Ром. Вон там, у шкафа.
Он замер. Посмотрел на две большие сумки, из которых торчал рукав его форменной куртки ж/д.
– Из–за квартиры? – прошептал он. – Ты из–за стен готова разрушить семью? Надя, я же тебя любил.
– Ты не меня любил, Ром. Ты любил комфорт, который я тебе создала. И твою маму, которая решила, что этот комфорт теперь принадлежит вам обоим по праву. Если бы ты сказал ей «нет» в первый же день, когда она заикнулась про юриста, мы бы сейчас ужинали. Но ты промолчал. Ты ждал, что я прогнусь.
– Да пошла ты со своей квартирой! – выкрикнул он, хватая сумки. – Мама была права. Ты холодная и расчетливая. Живи тут одна со своими стенами.
Он ушел, громко хлопнув дверью. Я села на пол прямо в коридоре. Было тихо. Слышно было только, как за окном вдалеке стучат колеса поезда на его станции.
Через час телефон взорвался сообщениями от свекрови. «Не благодарная», «обобрала сына», «оставила без угла». Я заблокировала ее номер.
Вечером я заварила чай и села на подоконник. Квартира казалась огромной и удивительно чистой. Я знала, что завтра будет тяжело, будут звонки от общих друзей и, возможно, визиты Галины Васильевны в парикмахерскую. Но главное я сделала. Я не позволила посягать на мое имущество.
Настоящее доверие в семье строится на уважении к личным границам и чужому труду, а попытка превратить любовь в юридическую сделку под давлением родственников неизбежно приводит к потере и дома, и самой любви.