Татьяна стояла у плиты и не оборачивалась.
– Вить, не езди.
– Поеду.
Виктор Леонидович застегнул пиджак. Тот самый, что надевал на свадьбу дочери. Бинокль положил в холщовую сумку – на ремне нести было нельзя, не на охоту.
– Вить.
Она наконец обернулась. В руке – половник.
– У него охрана. У него этаж двадцать второй. Кто тебя оттуда вынесет?
Виктор Леонидович молчал. Поправил воротник.
– Гречка в банке?
– В банке.
– Анне отвезёшь?
Татьяна положила половник. Вытерла руки о фартук. Подошла. Поправила ему пиджак на плече – ткань села криво.
– Поняла, Вить.
Он кивнул. Взял сумку.
Выстрел был не свой.
Я стоял на квартале сорок шесть, выходил к реке, и услышал. Карабин. Калибр по звуку – крупный, не наш. Время – половина третьего дня, среда. До открытия зимней охоты ещё двое суток. Никого тут быть не должно.
Я снял с ремня бинокль. Старый, военный, отцовский – он у меня полжизни на ремне. Сам уже стёрся, кожа на ремешке мягкая, как тряпка. Поднял к глазам, повёл по гриве.
Никого. Только ветер по верхушкам.
Я пошёл на звук.
Восемнадцать лет я в этом лесу егерем. До того ещё столько – лесником. Я там, где лось, не за километр чую, я туда без бинокля приду. Шёл я минут двадцать, а на поляне у старого ельника всё уже было кончено.
Лосиха лежала на боку. Большая, тёмная, с белой подпалиной на брюхе. И рядом – лосёнок. Молоденький, месяца четыре, не больше. Стоял и не понимал. Тыкался ей в шею мордой.
Я опустился на колено. Снял шапку.
Увидел гильзу – одну, потом вторую. Подобрал. Поднёс к глазам – патрон не охотничий, военный почти, какие у больших людей. Из такого по медведю стреляют, а не по лосихе.
И тут я услышал смех.
Метрах в ста – голоса. Двое. Один – низкий, барский. Другой смеялся, как смеётся водитель богатого человека, когда хозяин шутит. Я отполз за ель. Поднял бинокль.
Аркадий Сергеевич Мельник. Депутат областного. Хозяин стройки в городе. У нас в хозяйстве – клиент номер один. Стоял в дублёнке тысяч за двести, ствол на сгибе руки, и шапка у него была набекрень. Рядом – егерь Серёга, наш, молодой, год как взяли. Серёга смотрел в землю.
Лосёнка они оставили. Просто ушли.
Я ещё час сидел рядом с лосёнком. Он ложился. Вставал. Снова тыкался в мать. Я ничего не мог сделать. К ночи ушёл бы и волк – он молочный, не выживет. Но смотреть, как он стоит, я не мог.
Я взял у него за ушами рукой. Тёплый. Шерсть как пух у домашнего телёнка.
И пошёл к директору.
Игорь Палыч сидел в конторе, за чаем. Он у нас всегда за чаем сидит – сахар вприкуску, два куска, и разговаривать как будто некогда. Я положил гильзу ему на стол.
– На сорок шестом квартале. Лосиха с детёнышем. Час назад.
Он посмотрел на гильзу. Не взял.
– Витя, ты чего. Сам Мельник, что ли?
– Сам.
Он отодвинул гильзу мизинцем. Как окурок.
– Ты, Витя, не лезь. Ты в этом ничего не понимаешь. Мельник нам три миллиона в год даёт. На бензин, на оклады, на крышу той избушки твоей. Ты эту крышу сам латал? Нет. Он латал. Ты понял?
– Я понял, что он лосиху с детёнышем положил. И я понял, что закрытая зима, а он стрелял.
– Ты в природоохрану писать собрался?
Я молчал.
– Витя. Ты восемнадцать лет тут. У тебя пенсия через год. У тебя дочка в городе. У тебя жена. Ты подумай головой, а не вот этим вот, – он показал пальцем себе на грудь, – не вот этим, что у тебя там бьётся. Я тебя по-человечески прошу. Не лезь.
Я постоял. Взял гильзу обратно. Положил в карман телогрейки.
– Хорошо, Игорь Палыч.
Вышел. Постоял на крыльце. Закурил, хотя не курю двенадцать лет. Папиросу мне дал водитель, что у крыльца стоял, я даже не помню, что он мне говорил. Я стоял, смотрел, как догорает огонёк, и думал об одном: гильзу я отдал, лосиху не верну, лосёнка не верну. Но писать буду. Не Палычу – выше.
Дома я сел за стол. Татьяна поставила передо мной щи. Я отодвинул.
– Поел бы, Вить.
– Не хочу.
Я открыл ноутбук. Нашёл сайт областной природоохраны. Печатаю медленно, двумя пальцами, я этому в пятьдесят учился. «Сообщаю о факте незаконной охоты в охотничьем хозяйстве "Сосновое" на квартале сорок шесть. Стрелян лось женского пола с детёнышем. Стрелял охотник класса VIP, фамилию могу назвать при обращении ко мне лично». Подписал «егерь, восемнадцать лет стажа». Имя не поставил. Кнопку нажал.
Татьяна стояла в дверях.
– Вить.
– Знаю.
– Ты подумал?
– Подумал, Тань.
Она не сказала больше ничего. Поставила мне чай с лимоном – у меня горло саднило с осени. Я выпил. Сидел и слушал, как тикают часы на стенке.
Через две недели. Я был в обходе. Опять услышал выстрел.
***
На этот раз – два выстрела подряд, потом ещё один.
Я знал, куда идти. Я даже бинокль не убрал – повесил на грудь и шёл. Ноги вели сами.
На той же поляне у старого ельника. Только теперь лежали две – обе матки, обе с тяжёлыми животами. Зима, январь, у них плод внутри. Это два по два. Это четыре зверя за один заход. Я в школе плохо учился, но это и ребёнку понятно.
Природоохрана за две недели не ответила ни строчкой.
Палыч за две недели глаза на меня прятал. Здоровались – он в сторону, как будто не видит.
А Мельник опять приехал. Зимним «Гелендвагеном», белым, с низким номером. Стоял на той же поляне, и Серёга снова смотрел в землю. Я их видел сквозь ветки. У Мельника на лице – спокойствие. Как у человека, который покупает в магазине хлеб. Купил – съел. Деньги уплочены.
Я отошёл за дерево. Достал из подсумка телефон. У меня телефон простой, кнопочный, я в смартфонах путаюсь. Но дочка мне на день рождения подарила маленькую видеокамеру – крепится на бинокль, кнопка одна. Анна сказала: «Папа, ты в лесу, ты редкое снимаешь, пусть будет». Я тогда поблагодарил и положил в шкаф. Год лежала.
В то утро я её взял.
Я снимал шесть минут. Лица – крупно. Стволы. Машину. Номер. Туши на снегу. Серёгу, как он за хвост одну оттаскивал. Голос Мельника – он сказал в трубку, громко: «Аркадий, я через час буду, открывай». Камера это записала.
Я ушёл так же тихо, как пришёл. Они меня не видели.
Дома вечером я переписал файл на три флешки. Одну отдал Татьяне.
– Спрячь в банку с гречкой. Никому не показывай. Если со мной что – отдай Анне.
– Вить, ты что.
– Слушай, Тань. Вторую – теперь. – Я взял её за руку. – Отвези завтра в город, отдай Анне. Скажи: пусть лежит у неё. Третью я сам.
– Ты в природоохрану отправь сейчас.
– Завтра. Я сначала к нему хочу.
Татьяна села. Долго молчала. У неё руки лежали на коленях, и я видел – пальцы сжаты, костяшки белые.
– Вить, не ходи к нему.
– Я пойду, Тань. Я ему скажу. Один раз. Если он услышит – мы с тобой утром встанем, я в лес выйду, и всё будет как было. Если не услышит – я отправлю.
– А если он тебя?
Я посмотрел на свои руки. Они у меня большие, в трещинах, ногти короткие, грязь под ногтями не отмывается уже третий десяток лет. Я положил ладонь поверх её ладоней.
– Я не двадцать лет назад родился, Тань. Я понимаю, к кому иду.
– Вить.
– Ты в банку с гречкой положи. И Анне отвези. И никому, Тань. Слышишь? Никому. Даже если меня в больницу – молчи. До конца молчи.
Она кивнула. Не подняла глаз.
В тот же вечер я позвонил Анне. Сказал ровно. Дочка у меня программистка, в городе, в большой конторе. Я ей объяснил, что хочу. Она помолчала, потом ответила: «Папа, я сделаю. На один адрес. Через двадцать восемь дней с завтрашнего утра, если ты не отменишь сам». Я сказал – хорошо. Двадцать восемь дней мне нужны были как страховка – если меня в больницу или хуже, успеют материалы уйти.
Утром я надел чистую рубашку. Поверх – пиджак, который надевал на свадьбу дочери. Бинокль положил в сумку – не на ремень. Пиджак с биноклем на ремне – глупо. Я и так понимал, что глупо выгляжу: егерь в пиджаке. Но я не на охоту шёл. Я шёл к человеку.
***
В офис меня пустили.
У Мельника на двадцать втором этаже, угловой кабинет, окна во всю стену. Город отсюда – как с самолёта. Секретарша молодая, кофе предложила. Я отказался.
Мельник сидел за столом. Перед ним – два телефона, ноутбук, какая-то папка. Он на меня посмотрел поверх очков.
– Вы по какому вопросу?
– Я егерь хозяйства «Сосновое». Виктор Леонидович. Я к вам по личному.
Он откинулся в кресле. Усмехнулся. У него усмешка – одной стороной рта, и сразу видно, что он так на людей смотрит давно. Привык.
– Виктор Леонидович. Что у вас?
Я положил флешку на стол.
– Здесь видео. Шесть минут. Поляна, две лосихи стельные, ваше лицо, ваш номер машины и ваш голос. Вторая флешка у моей жены. Третья в городе, у дочери. У меня копии в трёх местах.
Он флешку не взял. Смотрел.
– И?
– В природоохрану я пока не отправил. Завтра – отправлю. Если вы не покинете хозяйство навсегда. Сегодня вечером пишете директору, что больше не приедете. Ни охотиться, ни в гости. Ни-ког-да.
Он молчал секунд десять. Потом засмеялся. Хорошо засмеялся, по-настоящему, как смеётся человек, которому в самом деле смешно.
– Леонидович. Ты сейчас серьёзно?
– Я серьёзно.
– Ты понимаешь, кто я?
– Понимаю. Я вас в бинокль каждый месяц вижу. Вы у нас третий год.
Он перестал смеяться.
– Сколько?
– Что – сколько?
– Сколько ты хочешь? Сто? Двести? Триста? Назови. Я тебе сейчас на эту флешку поверх запишу триста тысяч и ты пойдёшь домой. И мы оба забудем.
– Я не за деньгами пришёл.
– А за чем?
– У меня лосиха – с детёнышем. У вас – всё. Чья жизнь дороже?
Он на меня посмотрел по-другому. Не как раньше, поверх очков. Прямо. Долго. Я этот взгляд знал – так смотрит зверь, когда понимает, что капкан настоящий.
Потом он взял один из телефонов. Не звонил – просто поднял и положил обратно. Жест. Короткий. Я этот жест в жизни видел только в кино, а вот сейчас увидел вживую.
И понял, что ночь у меня будет долгая.
– Виктор Леонидович. – Голос у него стал ровный. – Ты идиот.
– Может быть.
– Иди.
Я встал. Флешку взял со стола обратно – она копия, мне её жалко не было, но пусть он не думает, что я у него что-то оставил. Положил в карман. Пошёл к двери.
У двери остановился.
– Аркадий Сергеевич. Если вы сегодня вечером напишете директору – я флешки никуда не отправляю. Просто храню. Если нет – завтра утром в десять они уходят сами. По таймеру. С трёх адресов. Меня бить не надо. Меня в больницу, в землю – материалы уйдут всё равно.
Я соврал. Соврал крупно. И про «завтра в десять», и про «три адреса». На самом деле дочь поставила один таймер, на двадцать восемь дней. «Завтра в десять» я придумал, чтобы он не успел подумать. Чтобы испугался сразу.
Он мне не ответил.
Я вышел.
В машине – у меня старая «Нива» – я сел. Руки дрожали. Я не сразу попал ключом в замок зажигания. Доехал до дома за два часа, по дороге заехал в магазин, купил Татьяне печенье, которое она любит, – овсяное с изюмом. Вечером мы пили чай. Я рассказал про разговор. Она молчала.
– Тань, ты завтра к Анне. Прямо утром. Поняла?
– Поняла, Вить.
– Если что – молчи.
– Поняла.
Я лёг рано. Не спал. Лежал, слушал, как она дышит рядом. Думал: восемнадцать лет хожу по этому лесу. У меня там каждый овраг свой. И вот сейчас этот лес – вот этот самый, где у меня старый ельник, где сорок шестой квартал, где лосёнок к матери тыкался – он мой или не мой? Если я уйду – он чей будет? Мельника?
Я не уйду.
В четыре утра встал. Татьяна спала. Я тихо оделся. Поехал в избушку – мне с утра было на обходе.
В шесть часов меня там нашли.
***
Я этого не помню.
Помню, как открывал дверь избушки. Помню запах – печь была холодная, я её вечером не топил. Помню, как ставил чайник. Дальше – провал.
Очнулся я в районной больнице. Над лицом – лампа, свет белый, и медсестра меня по щеке хлопает.
– Виктор Леонидович, вы меня слышите?
Я попробовал кивнуть. Не получилось – что-то с шеей. Я попробовал сказать «слышу». Получилось «у-у».
– Не надо, не разговаривайте. Челюсть.
Я закрыл глаза.
Татьяна пришла через час. Села рядом. Взяла меня за руку. Я ей моргнул двумя глазами – у нас это было «всё нормально, делай что договорились». Она моргнула в ответ.
Меня прооперировали. Челюсть в двух местах, ребро, сотрясение, рука сломана – левая, не рабочая, повезло. Лежал я одиннадцать дней.
Татьяна приходила каждый день. Приносила куриный бульон в банке. Молчала. Один раз сказала тихо:
– Анна звонила. У неё всё на месте. И у меня в гречке тоже.
Я моргнул двумя глазами.
Через десять дней после моего попадания в больницу Мельник написал директору. Я об этом узнал потом. Написал коротко – больше в хозяйство «Сосновое» не приедет, договор не возобновляет, спасибо за сотрудничество.
Таймер я отменить не мог. Я лежал с челюстью на проволоке, говорить не мог, дочери позвонить не мог. Татьяна звонить Анне про таймер боялась – вдруг прослушивают, я ей сам велел молчать до конца. И таймер сработал. Через двадцать восемь дней с моего ультиматума материалы ушли в природоохрану. С почты, которую завела для меня Анна. Я в это время уже выписался, лежал дома и смотрел в потолок.
Директор приехал ко мне домой. Я лежал на диване, рука в гипсе, челюсть на проволоке – говорить мне было больно.
– Витя.
– Ыы.
– Витя, я тебе вот что скажу. Меня вызывали в область. С меня сняли стружку. Хозяйство теперь под проверкой. Мы с тобой восемнадцать лет вместе, ты меня знаешь.
Я молчал.
– Витя, ты пойми. Я не могу тебя оставить. Ты пропустил браконьерство. Дважды. Ты не доложил. Это халатность. Я тебя по статье уволю – это значит без выходного пособия. По собственному – это значит с расчётом и записью «по согласованию сторон». Я тебе по-человечески – по собственному. Ты подпиши, и мы расстанемся друзьями.
Я смотрел на него. Я помнил, как он в кабинете отодвигал гильзу мизинцем. Я помнил, как он на меня глаза не поднимал две недели. Я помнил, что он Мельнику звонил в тот же вечер, как я к нему пришёл с гильзой, – Татьяна потом сказала, что у неё в магазине женщина из конторы проболталась.
Я взял ручку. Подписал.
Палыч ушёл, не допив чаю, который Татьяна ему налила. Чашка осталась на столе. Татьяна потом её вылила в раковину – не помыла, а вылила.
Уголовное по моему избиению закрыли через сорок дней. «Нет свидетелей, нет экспертизы, на снегу за две недели всё растоптано». Следователь молодой, лет тридцати, пришёл ко мне, посидел, поел Татьяниных пирогов, сказал «понимаю» и ушёл. Я ему не верил.
Бинокль нашли у двери избы. Целый. Не разбили. Татьяна забрала его домой. Положила на полку.
Я выписался. На работу мне теперь нельзя – по медкомиссии не пройду. Я пошёл на пенсию, я и так почти дотянул. Татьяна вышла во вторую смену в местный магазин, кассиром – нам с одной моей пенсии не очень.
Вот и всё.
***
Прошло три месяца.
Я хожу в лес. По-прежнему. Не как егерь – как человек. Хожу на сорок шестой квартал. Там сейчас никто не стреляет – хозяйство под проверкой, лицензии VIP-уровня заморозили. Я видел в феврале лосиху с лосёнком – не та, конечно, та лежит давно. Другая. Молодая. Шла по краю болота и грызла кору с осинки. Я сел за ёлку и смотрел на них в бинокль минут сорок.
Бинокль теперь висит у меня дома над диваном.
Я снимаю его раз в неделю. Протираю стёкла фланелью. Ремешок мягкий, как тряпка, я его в руке мну, и иногда мне кажется, что я его в руке отца помню – отец привёз его из армии в семьдесят втором. Я тогда был маленький, я лазал на табуретку, чтобы дотянуться до полки, где он лежал.
Аркадий Сергеевич Мельник – депутат. По-прежнему. Лицензию на охоту в области ему аннулировали. Штраф шестьсот тысяч, для него – обед в ресторане. Уголовного дела по охоте не возбудили – «истёк срок предоставления доказательств», что-то в этом роде. Юристы у него хорошие.
Игорь Палыч получил премию по итогам года – за «успешное прохождение проверки». Мне об этом рассказала женщина из конторы, та самая, что Татьяне в магазине проболталась. Она теперь со мной здоровается за руку.
Дочь Анна звонит каждое воскресенье. Спрашивает, не нужно ли денег. Я отвечаю – не нужно.
Я не герой. Я понимаю это лучше всех. Я мог взять триста тысяч, выйти из его кабинета, поехать домой. Я бы доработал до пенсии в хозяйстве, я бы получил выходное пособие, я бы сейчас сидел на крыльце и пил чай. У меня была бы цела челюсть. У меня была бы цела рука. У меня была бы работа.
Но у меня была бы и эта поляна. С двумя стельными матками. И лосёнком, который тыкался мордой в шею. И той, первой – с белой подпалиной на брюхе.
Татьяна на меня не злится. Иногда смотрит, как я снимаю бинокль с гвоздя, и просто молчит. Она у меня тридцать один год. Я её знаю – если бы злилась, я бы понял.
Но и не сказала ни разу: «Молодец, Вить».
Не сказала.
Я лежу вечером, смотрю на бинокль над диваном – ремешок свешивается, на нём пятно от моего пота, оно за восемнадцать лет в кожу въелось, никакой фланелью не сотрёшь. И думаю.
Триста тысяч. Восемнадцать лет работы. Челюсть на проволоке. Жена в кассе магазина в пятьдесят два.
И две лосихи. И лосёнок.