— Ты не имеешь права на это наследство, ты нам никто, — прошипела тетя Зина, больно впиваясь толстыми пальцами в мое запястье.
Я рывком сбросила её пухлую руку. Зинаида Павловна шумно выдохнула, обдав меня густым запахом корвалола и приторной «Красной Москвы». В кабинете было душно. Кондиционер надсадно гудел, пытаясь перекричать уличные сигналы машин. Нотариус в мятом пиджаке складывал документы, выравнивая их до миллиметра. Он глянул на нас поверх очков и сухо откашлялся.
Мой отчим, дядя Боря, ушел в мир иной сорок дней назад. По бумагам он действительно не был мне никем. Он сошелся с моей мамой, когда мне исполнилось двенадцать. Расписались они тихо, удочерять меня он не стал — не видели смысла возиться с документами, жили просто, как все. Ютились в его старенькой «двушке» на окраине. Мамы не стало пять лет назад, и как-то само собой вышло, что я осталась рядом с ним. Сначала просто заезжала по выходным: привезти продукты, сварить суп на несколько дней, закинуть вещи в стиралку. Потом, когда у него начало сдавать сердце и ноги стали отказывать, я перебралась к нему насовсем. Спала на старом продавленном диване в проходной комнате, чутко вслушиваясь в каждый шорох из его спальни. Если он начинал тяжело кашлять или стучать палкой по полу — значит, нужно бежать с тонометром и таблетками.
Кровной родни у Бориса Михайловича было немного: только младшая сестра Зинаида и её сын Эдик. Сейчас Эдик сидел рядом с матерью, развалившись на глубоком кожаном стуле, и скучающе смотрел в окно. За последние пять лет я видела их от силы раза три.
— Мам, ну долго еще? — протянул Эдик, не отрываясь от окна. — У меня шиномонтаж на три часа записан, пацаны ждут.
— Потерпи, сыночек, — елейным голосом ответила Зинаида, а потом снова метнула в мою сторону злой, колючий взгляд. — Сейчас эта гражданка узнает свое место, и поедем. Двухкомнатная квартира, Эдик! Ремонт косметический сделаем, сдавать будем, кредит твой закроем за год.
Нотариус завершил листать документы.
— Господа, перед нами завещание Бориса Михайловича Савицкого. Составлено полгода назад, заверено мной лично. Вменяемость наследодателя подтверждена соответствующей справкой из психоневрологического диспансера.
Зинаида дернулась на стуле.
— Какой еще справкой? Зачем справка? Он что, сумасшедший был?
— Стандартная процедура для людей преклонного возраста, чтобы исключить любые попытки оспаривания, — ровным, профессионально-скучным голосом ответил юрист. — Читаю.
Я смотрела на свои руки. На указательном пальце всё еще белел след от ожога. Глупая история: два месяц назад дядя Боря закричал из комнаты — испугался, что не может сесть. Я дернулась и схватила кастрюлю с овсянкой прямо за горячий край. Помню, как стояла потом в тесном коридоре, вцепившись в мокрое полотенце, и слушала гудки. Зинаида не брала трубку долго. Опять.
— Зинаида Павловна, Борису хуже, — вспоминала я свой же голос в трубке. — Врач сказал, нужна сиделка на дневное время, пока я на работе. Я не тяну одна всю сумму, помогите хотя бы немного, скиньтесь с Эдиком.
В трубке тогда повисла долгая пауза, а потом раздался раздраженный вздох:
— Мариночка, ну какая сиделка? У Эдика ипотека, у меня давление скачет на погоду. Мы люди бедные. Ты же там живешь бесплатно? Вот и ухаживай. А нам не до этого.
Я ухаживала. Брала дополнительные подработки, переводила тексты по ночам, покупала пеленки, мази от пролежней, специальное белковое питание. Боря часто плакал, просил прощения, что стал обузой, пытался сунуть мне свою пенсию. Я ругалась на него, говорила, чтобы не выдумывал глупостей, и включала ему старые советские комедии. Зинаида не звонила. Звонила только на Новый год, минут на пять, веселым голосом желала «здоровьичка» и быстро сворачивала разговор, ссылаясь на то, что у них гости. Она появилась только на похоронах. Пришла в черной шляпке с вуалью, громко причитала у гроба, жаловалась соседкам, что «братик ушел, оставил кровиночку», а на поминках быстро собрала со стола оставшиеся пирожки в пакет и уехала, сославшись на мигрень.
— Находясь в здравом уме и твердой памяти, настоящим завещанием делаю следующее распоряжение, — монотонный голос нотариуса возвращал в реальность. — Из принадлежащего мне имущества: автомобиль марки ВАЗ-2107, тысяча девятьсот девяносто восьмого года выпуска, находящийся в гаражном кооперативе «Рассвет», завещаю моей сестре, Савицкой Зинаиде Павловне.
Эдик оторвался от окна и заморгал.
— Чего? Какая «семерка»? Она сгнила там пятнадцать лет назад, одни ржавые диски остались!
Зинаида побледнела, но тут же взяла себя в руки и гордо выпрямила спину.
— Это мелочи. Он всегда был с причудами, старые железки любил. Читайте дальше про квартиру и счета.
Нотариус перевернул плотную страницу.
— Квартиру, расположенную по адресу... а также все денежные вклады, хранящиеся в Сбербанке, и любое иное имущество, которое окажется мне принадлежащим на день смерти, я завещаю...
Зинаида резко подалась вперед, едва не опрокинув лампу. Она так сильно вцепилась в край стола, что дерево под её пальцами, казалось, вот-вот хрустнет. В этом жесте было столько ярости, что мне стало не по себе.
— ...завещаю Крыловой Марине Сергеевне. Моей единственной настоящей семье.
Мы замолчали. Где-то внизу, за окном, с шипением проехала поливалка, и на мгновение этот звук показался оглушительным.
— Что? — голос тети Зины дрогнул и сорвался на хрип. — Что вы сейчас сказали?
— Я прочитал текст завещания, — нотариус спокойно положил бумагу на стол и снял очки. — Наследницей всего основного имущества является присутствующая здесь Марина Сергеевна.
— Это подделка! — взвизгнула Зинаида. Она вскочила, стул с грохотом отлетел к стене. — Ты! — она ткнула в меня дрожащим пальцем с облупившимся лаком. — Ты его заставила! Напоила таблетками и заставила подписать!
Эдик тоже тяжело поднялся, насупившись.
— Слышь, ты, — процедил он, глядя на меня исподлобья. — Ты точно думаешь, что мы это так оставим? У нас связи есть, мы эту бумажку в два счета аннулируем.
Я замерла, глядя в одну точку. Никакого триумфа, никакого страха. Все эти годы я представляла этот момент, а теперь чувствовала себя разряженным аккумулятором. Хотелось только одного — чтобы меня оставили в покое.
— Успокойтесь, — строго сказал юрист, нажимая кнопку на панели под столом. — Документ оформлен по всем правилам. Завещатель лично приходил ко мне, мы беседовали больше часа. Он был в совершенно ясном уме. Он также приложил к завещанию письменное разъяснение. Оглашать его я не обязан, но чтобы прояснить ситуацию...
— Читай! — заорала Зинаида. Её лицо покрылось красными пятнами, шляпка съехала набок. — Читай, какие там бредни эта змея ему надиктовала!
Юрист достал из серой папки обычный тетрадный лист в клетку, исписанный знакомым, чуть дрожащим почерком дяди Бори.
— Зинка, — начал читать нотариус, и от этого простого обращения у меня перехватило горло. — Если ты это слушаешь, то пришла за квартирой. За последние три года ты не позвонила мне ни разу, чтобы просто спросить, болит ли у меня спина. Когда у меня был инсульт, Маринка просила тебя помочь оплатить сиделку, ты сказала, что у тебя нет денег. Но через неделю Эдик выложил в интернет фото с новой машиной из салона. Марина мыла меня, кормила с ложки и терпела мой скверный старческий характер. Она мне дочь. А ты мне — просто родственница по паспорту. Машину забирай, Эдику на металлолом сгодится. Борис.
Зинаида хватала ртом воздух. Она переводила бешеный взгляд с нотариуса на меня, потом на сына.
— Да я вас по судам затаскаю! — всё-таки выдавила она, брызгая слюной. — Я пенсионерка! Я инвалид второй группы! Я имею право на обязательную долю, я закон знаю!
— Ваша пенсия превышает прожиточный минимум, а иждивенцем брата вы не являлись ни дня, — холодно отрезал нотариус. — Вы имеете право судиться. Но шансов у вас нет. Справка от психиатра железобетонная, свидетели тоже найдутся.
Она снова повернулась ко мне.
— Дрянь. Пригрели змею на груди. Ни стыда, ни совести! Чужое хапаешь и не давишься! Отдай ключи по-хорошему, перепиши отказ, иначе мы с Эдиком тебе такую жизнь устроим — на улицу выходить будешь бояться.
Эдик сделал шаг ко мне, угрожающе сжимая кулаки в карманах куртки. Я встала и медленно поправила ремешок сумки.
— Памперсы для взрослых стоят две тысячи четыреста рублей за упаковку, — спокойно сказала я. Мой голос звучал тихо, но в кабинете воцарилась такая тишина, что каждое слово слышали все. — Их нужно три упаковки в неделю. Лекарство для сердца — четыре тысячи ежемесячно. Вызов врача на дом из частной клиники, когда в обычной отказали из-за выходных, — пять тысяч. Плюс пеленки, мази, влажные салфетки, счет за свет из-за обогревателя. За три года я потратила около полутора миллионов рублей. Своих денег. Просто чтобы ваш брат и дядя жил по-человечески, а не гнил заживо.
Я замолчала. Зинаида не нашлась что ответить — только раздувала ноздри. Было видно, как она злится, но привычная спесь куда-то испарилась.
— Если хотите квартиру — верните мне эти деньги. Прямо сейчас. Переводом на карту. Плюс компенсацию за мою круглосуточную работу сиделкой по рыночной ставке. Это еще миллиона два. А потом идите и судитесь.
— Ты... ты че несешь? — пробормотал Эдик, отступив на шаг.
— Я несу то, что вы не захотели нести, — я отвернулась от них к нотариусу. — Какие бумаги мне нужно подписать?
С формальностями закончили минут за пятнадцать. Зинаида с сыном выскочили из кабинета первыми — тяжелая дверь едва не слетела с петель. В коридоре еще долго стоял их ор про «купленных юристов», но когда я вышла на крыльцо, всё стихло.
На улице вовсю палило майское солнце. Я достала телефон и пролистала галерею до старого снимка: дядя Боря в кресле у окна, на коленях — рыжая туша кота Барсика. Боря не позировал, он просто смотрел в объектив, чуть прищурившись, будто хотел что-то сказать.
Двушка со скрипучими полами и ровно сто тысяч на счёте — его «гробовые». Вот и всё наследство.
Я зашла в зоомагазин на углу и купила пять банок того самого дорогого паштета, на который дядя Боря всегда жалел денег. Дома меня ждал кот. Надо было перебрать вещи, вымыть окна и, наконец, просто выспаться. Я никому ничего не должна, и мне никто ничего не должен. И это было самое лучшее наследство.