Глава первая. Победа.
Война кончилась, когда над развороченной деревней уже вовсю цвела черёмуха. Говорят, из репродуктора объявили, а бабы не поверили — молча переглянулись и разошлись по домам. А потом, к вечеру, побежали на околицу, прикрывая глаза ладонями от низкого солнца: не пылит ли?
Дарья не побежала. Она уж три года как бегать разучилась — сердце колотилось не от быстрого бега, от одного только ожидания. Ждала Степана. Каждое утро выходила на крыльцо и говорила себе: «Сегодня». Потом возвращалась, месила хлеб, полола грядки, гладила его старую гимнастёрку, которую он ещё в сорок втором снял перед отправкой.
В тот майский день она тоже вышла на крыльцо. Увидела — по улице бабы бегут, кто с платком, кто без, детишек за собой тащат. А в конце улицы, у старого колодца, пыль клубится. Машина, что ли? Или так, показалось?
Она постояла, постояла и пошла не спеша. Ноги, как чужие. Сердце то замрёт, то пустится вскачь.
Когда подошла к околице, бабы уже сгрудились — кто плачет, кто смеётся, кто молча стоит, крестится. Две грузовые машины остановились, из них наши, тощие, пропылённые, вылезали, щурились на свет, оглядывались, искали своих.
Дарья глазами скользила по лицам — ни одного знакомого. Уже хотела повернуть назад, уже и не надеялась, как вдруг кто-то у последней машины зашевелился на земле. Она сначала не поняла. Показалось — куль какой-то серый вывалился.
А это он. Степан.
Сидел на земле прямо, поджав под себя пустые штанины. Лицо почерневшее, худое — скулы острые, глаза ввалились. Но глаза — родные, синие, те самые, в которые она в восемнадцать лет гляделась ,как в озёра.
— Стёпа... — выдохнула Дарья.
И побежала.
Как бежала — не помнила. Ни земли под ногами, ни людей вокруг. Рухнула перед ним на колени прямо в пыль, обхватила его плечи, прижалась лицом к жёсткой щеке.
— Живой... живой!
Он молчал. Руки дрожали — большие, жилистые руки, в ссадинах, в чёрном под ногтями. А потом он уронил голову ей на плечо и задышал часто-часто, как побитый пёс. Надо бы мужиком быть, не плакать перед бабой, да что там мужиком — война выскребла из него всё до донышка.
— Дура ты, Дарья, — сказал он глухо. — Не разглядела, что ли? Безногого привезли.
Она отодвинулась, посмотрела на пустые штанины — и заплакала. Но не от жалости, не от ужаса. От облегчения.
— Слава Богу, — зашептала она.
— Слава Богу, живой. А ноги... Ноги отрастут, Степа. Ноги не главное. Ты главное.
И она перекрестилась широким крестом на лазоревое майское небо, по которому плыли облака, такие спокойные, такие мирные, каких три года никто не замечал.
Глава вторая. Как это случилось.
Домой они добрались только к вечеру. Дарья вела Степана под руку — он прыгал на культях, обмотанных тряпками, тяжело опираясь на её худое, но крепкое плечо. У калитки остановились передохнуть. У Степана лицо побелело, на лбу выступила испарина.
— Давай посидим, — сказала Дарья и подставила ему перевёрнутое ведро.
Степан сел, тяжело дыша. Помолчал, потом спросил:
— Рассказать, как это было?
Дарья кивнула, сама опустившись рядом на траву.
— Под Выборгом это случилось, — начал он тихо.
— В сорок четвёртом, осенью. Шёл ночной бой — разведгруппа пыталась взять «языка». Уже почти вытащили немца из траншеи, когда рядом разорвалась мина.
Он замолчал, глядя куда-то в себя, туда, где до сих пор грохотало и горело.
— Я не сразу понял, что случилось. Просто почувствовал — что-то огромное, раскалённое ударило по ногам снизу. Подбросило вверх, потом швырнуло на дно воронки. Уши заложило, в голове звон. Сквозь звон слышу, как свои кричат: «Санитара! Степана зацепило!»
Дарья сидела не дыша. Ей казалось, если она сейчас вздохнёт — прервёт этот страшный рассказ, и Степан замолчит навсегда.
— Сознание уходило волнами, — продолжал он.
— То провалюсь в черноту, то вынырну. В один из таких просветов приподнял голову, глянул вниз и увидел... правой ноги нет. Только кровавое месиво выше колена. Левая болталась на лоскуте кожи, перекрученная, как тряпичная кукла.
Он судорожно сглотнул.
— Я закричать не успел — снова отключился. Очнулся уже в медсанбате, на жёсткой доске. В палатке, пахнет карболкой и йодом. Горела керосиновая лампа. Рядом кто-то стонал. Хирург — седой, со сведёнными бровями — перевязывал другого и бросил сестре:
«Этот поживёт. Парень крепкий. Жаль только... без обеих».
Голос Степана дрогнул. Дарья взяла его руку — большую, твёрдую, в старых ссадинах — и молча сжала.
— Я тогда ещё не понял, что «без обеих» про меня. А когда понял — завыл. Не заплакал — завыл по-звериному. Подбежала сестра, сунула в руки тряпицу, чтобы кусал, когда совсем невмоготу.
Дарья заплакала. Тихо, не всхлипывая — слёзы сами катились по щекам. Степан заметил, нахмурился, вытер ей лицо шершавой ладонью.
— Следующие две недели я жил на морфии, — сказал он уже спокойнее. — В бреду казалось, что ноги всё ещё есть — чесались ступни, болели пальцы. Просыпался, тянулся вниз, ощупывал культи — и каждый раз заново. Сосед по палате, лейтенант без руки, сказал мне однажды:
«Ты, главное, живи. У тебя будут протезы, девки всё равно любить будут — ты красивый, Стёпа».
А я отвернулся к стенке и долго плакал.
Он помолчал и добавил тише:
— А потом пришло письмо из дома. Твоё письмо, Дарья. Ты писала о вишне, о картошке, о том, что ждёшь и веришь. И в конце: «Главное — живой. Главное — живой. Главное — живой». Я перечитал три раза. И заплакал в первый раз не от боли, не от жалости к себе. Уткнулся лицом в подушку, чтобы никто не видел.
Глава третья. Дорога домой.
Через месяц Степана отправили в тыловой госпиталь. Там учили ходить сначала на костылях, потом на протезах — деревянных, тяжёлых, которые натирали культи до крови. Он падал, поднимался, падал снова. Санитарка, тётка с вечно мокрым подолом, однажды сказала: «Ты не ногами иди, сынок. Ты иди силой, что внутри осталась. Ежели есть она — встанешь. Нет — так и лежи».
Степан встал. Не сразу, не красиво, не по-строевому. Но встал.
А когда объявили Победу, он уже сидел в товарном вагоне, в теплушке, среди таких же — обрубленных, переломанных, но живых.
Ехал домой. Всю дорогу молчал и смотрел в щель в двери — на поля, на перелески, на редкие деревни, где бабы выбегали к поезду, махали платками и кричали:
«Ребята! Родные! Живые!»
И он шептал в темноту вагона одно слово:
«Дарья. Дарья. Дарья».
И знал: встретит.
Не отвернётся.
Не побрезгует.
Потому что такая уж она — Дарья. Камень в поле.
Стержень в земле.
Так и вышло.
Глава четвёртая. Дом.
В дом зашли, когда уже смеркалось. Дарья посадила Степана на лавку, сама заметалась — зажгла керосинку, поставила чайник, достала из печи чугунок со щами. Всё делала и говорила, говорила без умолку:
— А я картошки в этом году насадила — первый сорт, гляди, какая поднялась... Вишня цве-еть, Господи, никогда такой не было... Соседка, Марфа, быка завела, представляешь? Быка! Худющий, правда, как скелет, но бык...
Она говорила, потому что боялась: замолчишь — и он замолчит, и тогда тишина эта страшная накроет.
А она хотела, чтобы тишина была не страшная.
Тишина — она теперь мирная.
Можно в доме сидеть и не вздрагивать от каждого стука.
Степан сидел, оглядывал избу. Всё на своих местах — иконка в углу, половики на полу, занавеска белая на окне, которую Дарья в сорок третьем из простыни сшила, чтобы в доме хоть что-то белое было. Всё чужое и своё одновременно.
— Дарь, — позвал он тихо.
Она обернулась от печи.
— А ты ничего... меня такого? Не побрезговала?
Она подошла, опустилась перед ним на колени, взяла его лицо в ладони. Серое, худое, небритое, с глубокими морщинами, которых раньше не было. Пыль, слёзы, горькая табачная горечь — всё смешалось в одно.
— Дурак ты, Стёпа, — сказала она, глядя прямо в глаза.
— Война тебе ноги отняла, а башка-то на месте? А руки? А сердце? Я двадцать лет тебя ждала — сначала с шахты, потом из армии, потом с той войны... Ты думаешь, я ради твоих ног тебя ждала?
Он засмеялся — первый раз за три года. Сквозь кашель, сквозь слёзы, но засмеялся. И полез к ней в карман за платком, как делал всегда — полушутя, полусерьёзно, по-хозяйски.
Платка не оказалось. Дарья вытерла ему лицо своим подолом, поцеловала в лоб, впалые щёки, сухие потрескавшиеся губы.
— Завтра на речку сходим, — сказала она, поднимаясь.
— Помоешься, покойников из тебя вымоем. А послезавтра к деду Митричу схожу — он тебе костыли сколотит, лёгкие-прелёгкие. Заживём, Степа.
Он кивнул. И вдруг потянулся к ней, обхватил за талию — сильно, по-хозяйски, как в молодости, когда с танцев возвращались и он подхватывал её на руки.
Только теперь не подхватил — не мог. Но прижал к себе, уронил голову на грудь и замер.
А Дарья стояла, гладила его жёсткие, поседевшие на висках волосы и смотрела в окно. Там, за мутным стеклом, догорал майский закат — красный, как кровь, и тёплый, как надежда.
Эпилог.
Наутро соседки видели: Дарья с крыльца скатилась — за костылями к столяру Митричу побежала. Бежала, придерживая платок, чтоб не слетел, и всё улыбалась чему-то. Может, солнцу.
Может, жизни.
А может, тому простому и великому чуду, которое называется «дождалась».
А Степан сидел на крыльце, грелся на майском солнце и смотрел, как из просвирника, что рос у забора, вылезает толстый мохнатый шмель. Шмель гудел важно, деловито, как заправский хозяин, облетал вишнёвый цвет и грузно падал в белую пену лепестков.
«Ишь ты, — подумал Степан.
— Тоже живёт. Тоже работает. Без всяких ног».
И улыбнулся.
Война кончилась. Впереди была жизнь — трудная, долгая, с болью по ночам и с Дарькиными щами по утрам.
Но это была жизнь. И он был в ней главным — не ногами, не силой прежней, а тем, что осталось внутри и что оказалось крепче всякого металла.
А Дарья бежала по деревенской улице, и земля под её ногами была мягкой, просыпающейся, обещающей.
И она знала: теперь они всё вытянут.
Вдвоём.
Как всегда.