В кабинете номер четыре стоял фикус ростом с Марину. Листья у него были толстые, глянцевые, и кто-то повязал на ствол бантик из бинта. Марина смотрела на этот бантик и пыталась сообразить, как растение оказалось ровно посередине коридора, где ему было решительно нечего делать. Рядом с горшком лежала табличка, упавшая плашмя: 'Не переставлять'.
Она пришла за справкой. Обычной, типовой, на одну страницу. Подать заявление, подождать пять минут, забрать и уехать. В сумке лежала папка с документами, а на запястье болтался браслет фитнес-трекера, который уже третий час показывал подозрительно мало шагов. Вечером Марина собиралась на йогу, и это была единственная причина торопиться.
Скоро её планы изменятся.
***
Дверь кабинета номер три была заперта. На ней висел листок, приклеенный скотчем к стеклу: 'Обед с 12:00 до 13:00'. Часы в телефоне показывали четырнадцать сорок семь.
- Простите, а Валентина Павловна когда будет? - Марина обратилась к женщине за соседней дверью. Та подняла голову от бумаг. Лет шестьдесят с хвостиком, в очках на цепочке и с таким выражением, будто ей предложили отгадать кроссворд на китайском.
- Валентина Павловна в отпуске.
- А кто вместо неё?
- Никто вместо неё. Она в отпуске.
Марина переложила папку из правой руки в левую. Очевидный вопрос повис в воздухе и остался висеть, потому что женщина за дверью вернулась к своим бумагам с видом человека, завершившего дискуссию. Где-то на втором этаже хлопнула дверь, и по лестнице загремели шаги.
В коридоре, кроме Марины и фикуса, ждали ещё четверо. Клавдия Ильинична, которая представилась первой и без приглашения, заняла стул у стены и рассказала, что пришла жаловаться на козырёк подъезда. Козырёк, по её словам, скрипел, качался и при сильном ветре грозил упасть на голову тому, кто выходит утром за хлебом. Клавдия Ильинична рассказывала это негромко, но с такой обстоятельностью, будто читала показания в суде.
- А вам куда? - спросила она Марину.
- Справку забрать. Кабинет три.
- Ой, это к Тамаре Степановне надо. По букве восемь.
- По какой букве?
- По букве восемь. У них тут система. Если фамилия на буквы от 'А' до 'И', это четвёрка. А если от 'К' до конца, то восемь. Мне Зоя из седьмого объяснила, она тут каждый месяц. Вы на какую букву?
- На 'К'.
- Ну вот. Значит, восьмёрка. Это второй этаж, направо и до конца.
Марина вспомнила, что при записи по телефону ей назвали кабинет три. Где не было ни Валентины Павловны, ни кого-либо ещё. И теперь выяснялось, что ей нужен кабинет восемь. По загадочной букве. Или цифре. Или по какой-то гибридной системе, которую могли придумать только здесь.
У окна сидел мужчина в синей ветровке, с газетой, которую он не читал. Газета лежала на коленях, и мужчина смотрел на стену напротив с терпением, свойственным людям, которые провели в этом коридоре не один час своей жизни. Марина хотела спросить его, знает ли он про систему с буквами, но он уснул. Тихо, аккуратно, не меняя позы.
Фитнес-трекер на запястье мигнул зелёным: цель по активности пока не выполнена. Марина подумала: подождите.
***
Кабинет восемь оказался на втором этаже, как и обещала Клавдия Ильинична. Лестница скрипела на каждой ступеньке с разным тембром, от глухого стука на первых двух до пронзительного визга на последней. На площадке между этажами стоял ещё один фикус, поменьше, без бантика, зато с запиской: 'Не трогать. Татьянин'. Марина обошла его, задела листом по плечу и потянула дверь.
Коридор второго этажа оказался длиннее, чем она ожидала, с четырьмя дверями слева и тремя справа, а в конце что-то вроде закутка с кулером и стопкой пластиковых стаканчиков. Кулер булькал, стаканчики были составлены один в другой, и кто-то воткнул в верхний засохшую веточку петрушки, которая давно высохла и побурела, но никто её не выбрасывал. Зачем петрушка оказалась в ЖЭКе, Марина спрашивать не стала.
Тамара Степановна сидела за столом, заваленным папками в четыре слоя, и среди этих папок стоял вентилятор, который не работал, и чашка с надписью 'Лучшей маме', давно пустая. На стене за спиной висел календарь с котятами за прошлый месяц и объявление, набранное крупным шрифтом: 'Приём документов строго по записи. Без записи приём не ведётся. Запись по телефону'.
- Добрый день, мне нужна справка о составе семьи, - Марина положила папку на край стола.
Тамара Степановна посмотрела на папку, на Марину, на папку. Потом посмотрела на часы.
- Заявление?
- Вот.
Женщина достала очки из футляра, надела поверх тех, что были на цепочке, и два стекла сложились в странную оптическую конструкцию. Марина подавила желание спросить, не видит ли она так четвёртое измерение.
- Здесь адрес неправильно.
- Как неправильно? Я же живу по этому адресу.
- Живёте-то вы правильно. А написали неправильно. Вот, смотрите: корпус два, строение один. А у нас по документам корпус два-дробь-А, строение без номера. Разница. Я не могу принять с неправильным адресом, мне потом проверка скажет, что я оформила на несуществующий объект.
Марина посмотрела на заявление. Посмотрела на Тамару Степановну. Та сняла верхние очки и аккуратно убрала в футляр, словно закрыла тему.
- Переписывать?
- Переписывать. И вот тут, где год рождения, тоже проверьте. У вас пятёрка на шестёрку похожа.
- Это пятёрка.
- Может, и пятёрка. А может, и шестёрка. Перепишите чётко, чтобы потом вопросов не было. Бланки на подоконнике.
На переписывание ушло семь минут. Марина стояла у подоконника, потому что второго стула в кабинете не нашлось. Вместо стула в углу помещался третий фикус. Этот был самый крупный, с мясистыми листьями, которые отражали свет из окна и бросали на потолок зеленоватые пятна. Горшок был обмотан газетой, и на газете кто-то нарисовал маркером смайлик.
Когда она вернулась к столу, перед Тамарой Степановной сидел молодой парень в очках. Худой, в мятой рубашке, и с выражением человека, которому объяснили, что земля на самом деле квадратная, и надо это принять.
- ...и я вам третий раз говорю, перепланировка по закону должна быть согласована с управляющей компанией ДО начала работ.
- Я звонил, - парень поправил очки. - Мне сказали прийти.
- Прийти и сказали. А согласовать никто не говорил?
- Сказали прийти и принести документы. Я принёс.
- Документы принесли. А акт осмотра? А заключение от ТСЖ? Без акта я могу только зарегистрировать ваше обращение, но выдать разрешение не могу. Это не моя прихоть, молодой человек, это Жилищный кодекс.
Парня звали Игнат. Марина это выяснила, потому что следующие двадцать минут они провели вместе в коридоре, ожидая, пока Тамара Степановна разберётся с чьим-то запросом по горячей воде. Запрос оказался сложным: горячая вода шла с перебоями в трёх подъездах одного дома, а жалоба была подана жительницей четвёртого подъезда, где вода шла нормально, но она жаловалась за соседку, которая не могла прийти сама, потому что присматривала за внуками.
***
Игнат убрал стену между кухней и комнатой два месяца назад, потому что его девушка хотела кухню-студию, как в блоге одного дизайнера, на которого она подписалась ещё в марте. Стену убрали за выходные, пригласили двоих знакомых с перфоратором, и к вечеру воскресенья всё было готово, а вот бумаги оформить забыли, решив, что документы подождут.
- Я думал, сначала сделать, а бумаги потом, - он листал телефон и не смотрел на Марину. - Все так делают.
- Не все, - раздался голос Клавдии Ильиничны.
Она поднялась на второй этаж незаметно, как привидение в вязаной кофте. Села рядом, достала из пакета яблоко и откусила так громко, что звук отразился от стен коридора. Кулер в конце коридора булькнул в ответ.
- Мой зять тоже убрал стену. В девяносто восьмом. Сосед снизу пришёл через неделю, сказал: у меня трещина на потолке. А зять говорит: это не от стены. А сосед говорит: а от чего тогда? А зять говорит: от времени. А сосед говорит: я в домоуправление пойду.
- И пошёл? - спросил Игнат.
- Пошёл. Комиссию вызвали, посмотрели. Сказали: трещина действительно от времени. Зять потом торт этому соседу подарил. За правду, говорит.
Игнат убрал телефон в карман.
- А стену обратно не заставили ставить?
- Не заставили. Это ж девяносто восьмой. Тогда никому дела не было.
- Вот, - сказал Игнат и снова достал телефон.
- А сейчас дело есть, - закончила Клавдия Ильинична и откусила ещё раз. - Потому что времена изменились. И трещины тоже.
Марина хотела спросить про козырёк, но передумала, потому что на стене рядом с кабинетом восемь висели часы, и они требовали внимания. Круглые, пластиковые, с красной секундной стрелкой, которая двигалась не плавно, а рывками, как будто каждую секунду ей приходилось принимать отдельное решение. Марина поймала себя на том, что следит за ней уже несколько минут, вместо того чтобы проверить почту или написать мужу. Шестнадцать ноль три. Она здесь полтора часа.
Позвонил муж, и Марина ответила тихо, почти шёпотом, как отвечают в больницах или в очередях, когда все вокруг слышат и делают вид, что не слышат.
- Я в ЖЭКе. Нет, не получила ещё. Нет, не знаю когда. На йогу не успею. Ладно.
Клавдия Ильинична слушала без малейшего стеснения, даже не пытаясь отвернуться.
- Муж?
- Муж.
- А мой, когда живой был, терпеть не мог очередей. Говорил: я лучше без бумажки проживу, чем час в коридоре. И правда: ни одной справки за всю жизнь не получил. Я все получала.
Она достала второе яблоко. Когда она успевала доедать, Марина не успевала заметить.
***
Дверь кабинета открылась. Тамара Степановна вышла, подошла к фикусу, который стоял в коридоре, повернула горшок на четверть оборота и вернулась обратно. Это заняло пять секунд и выглядело как ритуал, который она совершала не в первый раз.
- Заходите, Кравченко.
Это оказалась не Марина. Кравченко был мужчина лет пятидесяти в строительной куртке, с грязными ногтями и лицом человека, который пришёл сюда не по своей воле. Он пробыл внутри четыре минуты и вышел, держа в руке бумажку.
- Четыре минуты, - произнесла Клавдия Ильинична с таким тоном, будто зафиксировала мировой рекорд.
- Может, у него всё правильно было с первого раза, - предположил Игнат.
- Может. А может, ему повезло.
- Кравченко! - крикнула Тамара Степановна из кабинета. - Вернитесь! Вы печать забыли!
Мужчина в строительной куртке развернулся в коридоре, врезался плечом в Игната, буркнул что-то невнятное и скрылся за дверью, из которой донёсся звук удара печатью по бумаге. Через тридцать секунд Кравченко вышел снова, и бумажка в его руке теперь была с круглым синим пятном в углу. Он перевернул её, убедился, что пятно на месте, и пошёл к лестнице, но на полпути обернулся.
- Там факс не работает, она сказала. Если кому-то надо.
Никому не было надо.
- Следующая.
Марина вошла и положила переписанное заявление на стол. Тамара Степановна снова достала двойные очки, и Марина ждала, прижав папку к груди, как щит, чувствуя, как от окна тянет сухим теплом: батарея шпарила по-зимнему, хотя на улице было плюс четырнадцать, и вентилятор на столе по-прежнему стоял мёртвым украшением.
- Так. Корпус правильно. Строение правильно. Год правильно. Пятёрка. Точно пятёрка.
- Точно.
- А паспорт?
Марина протянула паспорт. Тамара Степановна открыла его, полистала, задержалась на странице с пропиской.
- Малаховка, двенадцать, корпус два-дробь-А. С две тысячи девятнадцатого. Так?
- Так.
- А до этого где жили?
Вопрос был странный для справки о составе семьи. Нигде в бланке не требовалось указывать предыдущий адрес. Марина назвала.
- Басманная, тридцать один.
Тамара Степановна перестала листать паспорт. Сняла обе пары очков разом. Марина впервые увидела её глаза без стёкол. Светлые, с рыжинкой, в сеточке морщин, которые расходились от уголков лучами.
- Басманная, тридцать один. Квартира?
- Четырнадцатая. Мы там до переезда жили с мамой. А что?
Тамара Степановна не ответила сразу. Она выдвинула нижний ящик стола, не тот, откуда доставала бланки, а другой, глубокий, набитый так плотно, что края старых папок торчали и не давали ящику закрыться до конца. Из этого ящика она вытащила папку с выцветшим картоном, потрёпанную по углам, и положила на стол перед собой, раскрыв одним привычным движением, от которого запахло старой бумагой.
Внутри лежали квитанции, пожелтевшие бланки с фиолетовыми штампами, и среди них фотография. Чёрно-белая, маленькая, с белой каёмкой, с загнутым уголком. Двор, детская площадка, женщина в платке и маленькая девочка на качелях.
***
- Я в том доме выросла, - сказала Тамара Степановна. Голос у неё стал другим. Не кабинетным, без этой привычной интонации, от которой хочется стоять прямее. Обычный голос. - Квартира девятнадцать. Пятый этаж.
- Над нами, - Марина поставила папку на стол.
- Над вами. С сорок третьего по шестьдесят первый я там была прописана. То есть мои родители были, а потом я. Мама работала на фабрике, отец на почте. Мы переехали, когда дали квартиру в Черёмушках.
Она повернула фотографию.
- Это мама моя. А это я. Качели потом сломали в семьдесят втором, поставили песочницу.
- Я помню песочницу, - выговорила Марина.
- Вы?
- Мы переехали на Басманную, когда мне было шесть. Песочница стояла у второго подъезда. Зелёная, железная, и бортик с одной стороны был выше, потому что землю подсыпали неровно.
Тамара Степановна закрыла папку. Очки на цепочке покачнулись и стукнулись о пуговицу.
Из коридора доносился голос Клавдии Ильиничны, которая рассказывала Игнату про своего зятя и вторую стену, которую тот тоже снёс. Эта история была про две тысячи пятый год, и в ней уже участвовал не сосед снизу, а сосед сбоку, и трещина была не на потолке, а на полу, но принцип был тот же.
- Детка, - сказала Тамара Степановна. - Вы Люсина дочка? Людмилы Андреевны из четырнадцатой?
- Да.
- Ваша мама мне курицу варила, когда я ангиной лежала в восьмидесятом. Пять раз за неделю. Я ей звонила и хрипела в трубку, что не надо, а она всё равно приносила. Ставила кастрюлю у двери. Стучала три раза и уходила. Кастрюля синяя, эмалированная, с белыми цветами по краю. И ещё булка хлеба рядом, в газету завёрнутая.
Марина знала эту кастрюлю. Она до сих пор стояла у мамы на даче, без крышки, с пятном ржавчины на дне. Мама пересаживала в неё рассаду каждую весну. Помидорная рассада в синей эмалированной кастрюле, в которой когда-то варили курицу для соседской девочки сверху.
- Я ей потом конфеты дарила. Каждый Новый год. Коробку 'Птичье молоко'. Тогда такие доставали по знакомству. Я доставала через подругу, которая работала в гастрономе на Покровке. И несла Людмиле Андреевне в четырнадцатую.
- Мама до сих пор любит 'Птичье молоко', - Марина села на край стола, потому что стоять больше не хотелось. Тамара Степановна не возразила.
За стеной Клавдия Ильинична засмеялась, и Игнат тоже хмыкнул, хотя, скорее, из вежливости. Секундная стрелка на часах продолжала своё рывковое движение. Семнадцать двадцать две. Три часа. Йога давно началась без Марины.
***
Справку она получила в семнадцать тридцать одну. Бумага была тёплая от принтера, печать стояла ровно, и подпись Тамары Степановны оказалась мелкой, аккуратной, с завитушкой на последней букве.
- Маме привет передавайте, - сказала Тамара Степановна, закрывая ящик стола. Тот, с квитанциями. Фотография осталась лежать сверху. - Скажите, что Тома из девятнадцатой помнит. Она поймёт.
Марина пообещала. Вышла в коридор.
Клавдия Ильинична собирала свой пакет. Огрызки двух яблок лежали на подоконнике, и старушка переложила их в отдельный пакетик, аккуратно завязав узелок.
- Получили?
- Получила.
- Вот и хорошо. А я в пятницу приду. Повторное заявление на козырёк подать. Шестой раз.
- Может, на седьмой получится, - сказала Марина.
- Может. Зоя из седьмого тоже так говорила. У неё с четвёртого получилось, но у неё дочка в администрации работает.
Игнат уже ушёл. На стуле, где он сидел, осталась забытая ручка. Синяя, с логотипом какой-то строительной фирмы. Марина взяла её, повертела в пальцах и положила на подоконник, рядом с фикусом.
Листья были глянцевые и чистые, с каплями воды от пульверизатора, которым кто-то из сотрудников опрыскивал их, видимо, по утрам. Бантик из бинта чуть сполз, но держался. Растение стояло здесь давно, горшок врос в кафельный пол, плитка вокруг потрескалась, а ствол изогнулся к свету из окна, как будто примеряясь к лучшему месту, но так и не двинулся.
Марина спустилась по лестнице. Ступеньки снова отозвались каждая своей нотой. На площадке между этажами обошла маленький фикус с запиской. Записка отклеилась с одного угла и болталась.
На первом этаже спящий мужчина с газетой проснулся и уставился на Марину, будто не мог понять, откуда она взялась. Газета съехала на пол. Он поднял её, сложил вчетверо и сунул в карман ветровки.
На улице было прохладно. Ветер подхватил край куртки. Со стороны палатки через дорогу пахло мокрой землёй и чем-то цветочным. Марина достала телефон, нашла в контактах маму и набрала.
- Мам, ты помнишь синюю кастрюлю с цветами?
- Какую кастрюлю?
- Эмалированную. Которая у тебя на даче стоит без крышки. С помидорами.
- А, эту. Помню. А что?
- А ты помнишь Тому из девятнадцатой?
На том конце замолчали, и это было не молчание от растерянности, а совсем другое, когда слово попадает в место, которое считали давно забытым, а оно оказывается целым, живым и гулким, как пустая комната в старом доме.
- Тамару? Степановну?
- Она тебе привет передаёт. Говорит, что помнит курицу и хлеб в газете.
Мама молчала ещё секунду.
- Надо же. А я думала, она уехала.
- Она в ЖЭКе работает. У неё три фикуса.
- Три?
- Три. Передам подробности, когда приеду.
Марина убрала телефон, застегнула куртку и пошла к остановке. Фитнес-трекер на запястье мигнул: дневная цель по шагам выполнена.