Жалость к себе считается чем-то постыдным. «Хватит ныть», «соберись», «другим хуже» - и человек торопливо убирает своё состояние подальше, как прячут в шкаф старые вещи: выбросить жалко, смотреть неловко.
Только вот жалость жалости рознь.
Наташе сорок один год. Она жалеет себя - в том смысле, что делает это громко, часто и совершенно без результата. Каждый разговор рано или поздно съезжает в одну точку: как ей тяжело, как никто не понимает, как жизнь не сложилась - хотя могла бы. Слушатели сначала сочувствуют. Потом начинают смотреть на часы - потому что разговор всегда приходит к одному и тому же, и ни Наташа, ни ситуация от него не меняются. Потом перестают звонить.
Наташа при этом искренне убеждена, что жалеет себя недостаточно. Что её никто не жалеет. Что если бы жалели - стало бы лучше.
Не стало бы.
Есть жалость к себе, которая похожа на болото. Человек в неё погружается - и остаётся там. Не потому что слабый. А потому что болото даёт кое-что важное: ощущение, что боль настоящая, что страдать - можно, что винить за это нельзя.
Если понаблюдать за такими историями - в них нередко прослеживается один и тот же рисунок. Жалость становится способом подтвердить себе: «я страдаю, значит, я что-то значу» - и это работает, пока есть кто-то рядом, кто слышит. Она ждёт отклика, и если отклика нет - нарастает обида. А главное - она останавливает: пока жалеешь, можно не решать. Потому что решать страшнее, чем страдать.
Это не слабость характера. Это просто один из способов, которым психика защищает человека от необходимости что-то делать - когда что-то делать кажется бесполезным или пугающим. Способ рабочий в краткосрочной перспективе. В долгосрочной он изолирует.
Рита на три года моложе Наташи. Они учились вместе - и на первый взгляд Рита производит впечатление человека, который себя не жалеет совсем. Встаёт рано, не жалуется, тянет всё сама.
Но несколько месяцев назад она взяла больничный. Не потому что была физически больна. Потому что остановилась и поняла: ещё одна неделя в таком темпе - и она сломается. Взяла. Пролежала два дня с книгой. Не объясняла никому, почему, и не извинялась.
Это тоже жалость к себе. Другого сорта.
Разница между двумя этими историями не в том, кто «слабее» или «сильнее». Разница в том, куда жалость направлена - к действию или от него.
Жалость к себе, которая работает, - не сигнал бедствия, а информация. «Мне плохо» - не финальная точка, а вопрос: что именно происходит и что с этим можно сделать? Она конкретна: не «мне вообще тяжело», а «я три недели не сплю нормально и это сказывается». Она не требует аудитории, чтобы быть настоящей. И она движется - от состояния к действию, пусть маленькому.
Жалость, которая затягивает, - обобщённая, публичная и неподвижная. Она нередко маскируется под честность («я просто говорю как есть»), но на деле удерживает человека именно там, где ему плохо.
Заметить разницу сложно изнутри. Особенно если человек вырос в среде, где про себя говорить было не принято вовсе - тогда любое внимание к собственному состоянию ощущается как что-то чрезмерное, почти постыдное. И маятник качается: или молчать совсем, или говорить так, чтобы наконец-то заметили.
Жалость к себе - это не то, от чего надо избавляться. Это то, чему нужно учиться.
Учиться называть состояние точно: не «мне плохо вообще», а «я устала», «мне одиноко», «я злюсь». Учиться реагировать на него конкретно: лечь, попросить помощи, сказать «нет», взять паузу. Учиться делать это без зрителей - потому что состояние настоящее и без свидетелей.
Разобраться с собой в одиночку - это одно. Но иногда понять, почему один и тот же круг повторяется снова и снова, проще с кем-то, кто умеет слушать иначе, чем близкие. Не потому что с тобой что-то не так. А потому что некоторые узлы удобнее развязывать не одному.
Наташа пару месяцев назад попала в больницу - ничего серьёзного, но лежала одна, и звонков было меньше, чем она ожидала. Когда вышла, что-то в ней сдвинулось с места.
Мы пили кофе, она начала было привычную историю - и остановилась на полуслове.
- Знаешь, - говорит, - я только что поняла, что рассказываю это уже в сотый раз. И ничего не меняется.
Помолчала.
- Это, наверное, что-то значит.
Я не стала отвечать. Иногда важнее, чтобы человек просто услышал себя.