Наталья Андреевна любила детей.
Да, к сорока двум годам она уже так устала от школы, что иногда сама себе казалась человеком, который заходит в класс исключительно силой воли и кофе. Но дети были хорошие. Шумные, смешные, наглые, ранимые, ленивые, талантливые, разные. Пятиклашки писали в сочинениях «Пушкин был великий человек, потому что умер на дуэли», восьмой «Б» мог за сорок минут довести до нервного тика даже статую, зато потом кто-нибудь из них приносил ей шоколадку и говорил: «Наталья Андреевна, вы только не увольняйтесь, ладно?»
И она каждый раз думала: ну как тут уйти.
Но школа — это были не только дети.
Школа была ещё журналами, отчётами, бесконечными таблицами, проверками, родительскими чатами, собраниями, «а почему у нас четыре, а не пять», «а вы точно объясняли?», «а мой ребёнок сказал, что вы на него посмотрели строго». Школа была местом, где учитель после работы всё равно оставался учителем в глазах всего района. Даже в аптеке. Даже в очереди за хлебом. Даже, как выяснилось, у полки с вином.
В тот вечер Наталья Андреевна вышла из школы в половине шестого, с тяжёлой сумкой и ощущением, что у неё в голове кто-то пять часов подряд тряс погремушку.
Дома её ждал муж Олег.
Он ещё утром написал:
«Сегодня никого не спасаем, никому не отвечаем, телефоны в сторону. Я куплю сыр, ты — что хочешь. Устраиваем вечер».
Они были женаты семнадцать лет, и такие вечера спасали их лучше любых витаминов. Устраивались дома, с нормальной едой, вином, фильмом, а потом занимались любовью и вспоминали, что они всё ещё живые и любящие друг друга люди.
Наталья зашла в супермаркет у дома. Положила в корзину виноград, багет, сыр, оливки, шоколад, бутылку красного вина. Уже у кассы вспомнила, что дома закончились презервативы, вернулась к нужной полке, взяла пачку и поставила сверху на корзину.
И именно в этот момент услышала за спиной шёпот.
— Смотри-смотри, это же наша…
— Да ладно!
— Снимай, снимай…
Она обернулась.
Возле стойки с косметикой стояли две женщины из родительского комитета шестого «А»: Ирина Витальевна, мама девочки Сони, и Марина Борисовна, мама мальчика Егора. Обе смотрели на неё с выражением, будто поймали преступницу при попытке ограбить банк. У Ирины Витальевны в руке был телефон, направленный прямо на Наталью.
Внутри сразу стало холодно, а потом горячо. Наталья поставила корзину на полку и подошла.
— Что вы делаете?
Ирина Витальевна попыталась убрать телефон, но Наталья уже всё видела.
— Мы? Ничего.
— Вы меня снимали.
Марина Борисовна поджала губы.
— А вы, Наталья Андреевна, не считаете, что ведёте себя неподобающим образом?
— Я покупаю продукты.
— И алкоголь!
— И это, — добавила Марина Борисовна, скосив глаза на пачку презервативов так, будто само слово могло испачкать ей пальто.
Наталья несколько секунд смотрела на них.
Потом спросила:
— Вы серьёзно сейчас?
— Абсолютно, — сказала Ирина Витальевна, уже набирая силу. — Вы педагог. Вы работаете с детьми. Какой пример вы подаёте?
— Детей здесь нет.
— Но вас могут увидеть!
— Меня увидели вы. Две взрослые женщины, которые снимают чужие покупки на телефон.
— Не надо переводить тему, — вскинулась Марина Борисовна. — Учитель не имеет права так себя вести в публичном месте.
— Как «так»? Покупать вино и средства контрацепции для вечера с мужем?
Женщины переглянулись, будто Наталья только что произнесла страшную непристойность.
— Вот именно! — сказала Ирина Витальевна. — Вы ещё и говорите это спокойно!
Наталья почувствовала, как к горлу поднимается смех. Злой, нервный, почти отчаянный.
— А как я должна это говорить? Шёпотом, накрывшись платком? У меня есть муж. У меня есть личная жизнь. После работы я имею право делать всё, что не нарушает закон. Даже если бы я танцевала на пилоне, это было бы моё хобби и моё личное время. Причём здесь дети?
Марина Борисовна вспыхнула.
— Ну знаете! С таким отношением вам вообще не место в школе.
— А вам, кажется, очень нечем заняться.
Ирина Витальевна подняла телефон.
— Я отправлю это в родительский чат. Пусть все знают, кто учит наших детей.
Наталья шагнула ближе.
— Отправьте. И заодно подпишите: «Сегодня мы с Мариной Борисовной следили за учительницей в магазине и снимали её личные покупки». Чтобы картина была полной.
Женщины замолчали.
Но лица у них были такие, что Наталья сразу поняла: отправят.
Она расплатилась на кассе с каменным лицом. Кассир, молоденькая девушка с фиолетовыми ногтями, пробивая презервативы, вдруг тихо сказала:
— Вы им хорошо ответили.
Наталья посмотрела на неё и неожиданно улыбнулась.
— Спасибо.
Дома она вошла на кухню, поставила пакет на стол и сказала:
— Олег, меня сегодня поймали на разврате.
Олег, который нарезал сыр, поднял голову.
— Наконец-то.
Она то ли рассмеялась, то ли всхлипнула, и дальше рассказала всё: магазин, телефон, родительский комитет, «какой пример», угрозы чатом.
Олег слушал сначала с изумлением, потом лицо у него стало совсем нехорошим.
— Они тебя снимали?
— Да.
— В магазине?
— Да.
— За то, что ты купила вино и презервативы?
— Да.
Он положил нож.
— Какие больные люди.
Эта простая фраза почему-то подействовала лучше любого утешения. Наталья села на стул и закрыла лицо ладонями.
— Мне так мерзко, Олеж. Будто я не человек. Будто я казённая тётка для их детей, у которой после звонка должна выключаться вся жизнь.
Олег подошёл, обнял её за плечи, прижал к себе.
— Ты человек. Моя жена. Красивая, живая, взрослая женщина. И они пошли к чёрту.
— Завтра будет ад.
— Завтра будет завтра. Сегодня у нас вечер.
Он достал бокалы. Налил вино. Потом взял ту самую пачку, посмотрел на неё и серьёзно сказал:
— Раз уж мы уже ославлены на весь район, надо соответствовать репутации.
Наталья впервые за вечер засмеялась нормально. Громко. Живо.
Презервативы были использованы по назначению, со вкусом и удовольствием. И вечер прошёл гораздо лучше, чем начался.
* * *
Утром Наталья сознательно не стала сразу брать в руки телефон. Но когда взяла — сообщений напрямую ей почти не писали, зато от мамы одного ученика пришли скриншоты родительского чата.
«Наталья Андреевна, простите, я считаю, вы должны знать».
В чате уже кипело.
Ирина Витальевна выложила размытое фото: Наталья у кассы, в корзине видна бутылка вина, угадываются и презервативы. Подпись:
«Уважаемые родители, считаю нужным обсудить моральный облик человека, который работает с нашими детьми».
Дальше пошло.
«Кошмар».
«Вот чему они детей учат».
«Учитель должен понимать свою ответственность».
«Алкоголь — ладно, но вот ЭТО зачем напоказ?»
«Я бы не хотела, чтобы такая женщина преподавала моей дочери».
«Сейчас времена такие, все всё оправдывают».
Кто-то пытался возражать.
«Она взрослая женщина. Что незаконного?»
«Вы вообще зачем фотографировали человека в магазине?»
«Презервативы — это как раз ответственное поведение, если уж на то пошло».
«Оставьте учителя в покое».
Но большинство смаковали.
Разбирали её одежду. Возраст. Мужа. То, что она «слишком ярко красится». Кто-то вспомнил, что она однажды пришла в школу с красной помадой. Кто-то написал: «Я давно замечала в ней что-то такое».
Наталья сидела на краю кровати и смотрела в экран.
Поразительно, с каким жадным удовольствием взрослые люди клевали чужую личную жизнь.
Олег стоял рядом, уже злой до белых губ.
— Я сейчас им сам напишу.
— Не надо.
— Надо.
— Олег, не надо, правда. Ты только хуже сделаешь, не раскручивай эту воронку.
— Как скажешь, ладно… Но я считаю, что это цирк какой-то. Иди сюда, поцелую.
На работу она, конечно, поехала.
В автобусе ей казалось, что все смотрят, хотя никто не смотрел. У школы стояли мамы с младшими детьми, кто-то отвернулся, кто-то сделал вид, что занят телефоном. Один папа из её класса, наоборот, кивнул ей очень чётко:
— Доброе утро, Наталья Андреевна.
Почему-то захотелось плакать… А нервы-то совсем расшатались, похоже.
Первым уроком был шестой «А».
Дети, конечно, ничего не знали полностью, но что-то уже слышали. В классе было возбуждённое шуршание. Соня, дочь Ирины Витальевны, сидела красная, опустив глаза. Егор, сын Марины Борисовны, смотрел в парту так, будто мечтал стать невидимым.
Наталья поставила журнал на стол, взяла мел и сказала:
— Открываем тетради. Тема: причастный оборот.
И урок пошёл.
Дети постепенно успокоились. Писали, отвечали, спрашивали о запятых. Жизнь на сорок пять минут снова стала понятной.
После второго урока её вызвали к директору.
Директор, Анна Павловна, была женщина усталая, с мозгами и крепкими нервами.
Она закрыла дверь кабинета, сняла очки и сказала:
— Наташа, я всё видела.
Наталья села.
— И?
— Никаких претензий к вам у меня нет. Вообще. Вы ничего не нарушили.
Наталья выдохнула. Только сейчас поняла, что ждала удара.
Анна Павловна продолжила:
— Но ситуация неприятная. Родители шумят. Давайте просто подождём. Неделя-две, и они найдут новую тему. Вы же знаете, как это бывает.
И вот тут внутри Натальи что-то окончательно оборвалось.
Она посмотрела на директора, на стопки папок, на грамоты на стене, на кружку с надписью «Любимый учитель», на кактус, который явно выжил только потому, что был сильнее системы.
— Анна Павловна, я не хочу ждать.
— В смысле?
— В прямом. Я не согласна сидеть и делать вид, что наличие у меня мужа и личной жизни — это скандал, который надо переждать. Я не согласна, чтобы меня обсуждали как падшую женщину за покупку презервативов.
Директор устало потёрла переносицу.
— Я вас понимаю.
— Нет, — мягко сказала Наталья. — Вы сочувствуете. А понимать здесь нечего. Это ненормально.
Анна Павловна молчала.
— Я и так была на грани, — продолжила Наталья. — Вы знаете. Я люблю детей. Но я больше не выдержу. Бумаги, чаты, проверки, родители, вечное чувство, что ты должна быть не просто специалистом, а святой мученицей без тела, возраста и вечера с мужем. Я устала.
— Вы хотите отпуск?
— Я хочу уволиться.
Анна Павловна подняла глаза.
— Наташа...
— Я всё решила.
Директор долго смотрела на неё. Потом медленно кивнула.
— Мне очень жаль.
— Мне тоже.
Это была правда. Наталье было жаль детей. Жаль своего кабинета. Жаль моментов, когда после хорошего урока класс выходил шумный, живой, а на доске оставались строчки и стрелки. Жаль профессии, которую она когда-то выбрала с настоящей любовью.
Но себя ей вдруг стало жаль сильнее.
* * *
Через три месяца Наталья работала репетитором.
Сначала было страшно. Потом — странно. Потом — хорошо.
Ученики приходили к ней домой или занимались онлайн. Чаще всего проблем не возникало, хотя и тут находились чудики, конечно. Бумаг стало в десять раз меньше. Денег — больше. Вечеров с Олегом — тоже больше. Красную помаду она теперь носила хоть в понедельник утром, хоть в четверг вечером.
Однажды ей написала Соня из шестого «А»:
«Наталья Андреевна, я очень скучаю. У нас новая учительница нормальная, но вы объясняли лучше».
Наталья улыбнулась и ответила:
«Учись хорошо. Причастные обороты тебя не победят».
Иногда ей было грустно. Особенно когда она проходила мимо школы и слышала звонок. Всё-таки часть жизни осталась там, между партами, мелом и детским гулом.
Но возвращаться не хотелось.
Она часто думала, что школа сама выталкивает таких, как она. Живых, нормальных, уставших, но любящих своё дело. Тех, кто хочет работать, а не приносить себя в жертву. Тех, кто не готов быть общественной собственностью.
В школе оставались ветераны. Женщины советской закалки, способные тащить на себе классы, отчёты, родителей, холодные кабинеты, чужие скандалы, и ещё говорить: «Ничего, бывало хуже». Наталья их уважала. Очень. Но больше не хотела становиться одной из них.
Однажды вечером она снова шла по супермаркету.
Положила в корзину сыр, виноград, бутылку вина и, не удержавшись, ту самую пачку презервативов.
На кассе ей попалась та же девушка с фиолетовыми ногтями. Она узнала Наталью, улыбнулась.
— Всё хорошо у вас?
Наталья улыбнулась в ответ.
— Теперь — да.
Дома Олег встретил её на кухне.
— Что купила?
Она выложила продукты на стол.
Он посмотрел, поднял брови.
— Опять скандальный набор?
— Представь себе.
— Горжусь тобой, падшая женщина.
Наталья засмеялась, обняла его за шею.
Автор: Алевтина Игнатьева
---
Море, теплоход, девушка
Июль, море, закат, суббота. Настя стояла на причале и смотрела, как готовится к отплытию белоснежный круизный лайнер Astoria Grande. До боли знакомая картинка. Всё та же улыбающаяся команда в отглаженной служебной форме, бойкие мальчишки, таскающие на палубы громоздкий багаж пассажиров-счастливчиков, приветственный бокал с шампанским, лёгкие закуски.
Новинка сезона этого года, курсирующая между морским портом Сочи и Турцией, выглядела заманчиво, богато, волшебно. Впрочем, как всё то, что связано с этим видом путешествий на фешенебельных «ласточках» для избранных, сулящих незабываемый отдых в течение нескольких дней в нирване безупречного сервиса.
Судьба Настёны была тесно переплетена с таким же морским турне, но тогда она сама гордо выхаживала по трапу, держа в руках путёвку в Эдем.
***
2011 год. Девятипалубный теплоход «Принцесса Дафна» готовился отойти в плавание по заморским далям. Всё тот же сочинский терминал, оранжевый шарик солнца, спешащий слиться в поцелуе с морем, конец сентября, лёгкий бриз, ожидание чуда...
Та давняя история с круизом закрутилась с невероятной быстротой. А началась с взволнованного звонка матери:
- Настя, у тебя есть всего три часа, чтобы собрать вещи, у меня нарисовалась горящая путёвка в круиз по Средиземному морю! Пассажирка отказалась от счастья за пять часов до отхода лайнера.
В комментариях к этой истории следует сразу обозначить тот факт, что многодетная мамочка Анна Львовна, громко вещающая сейчас по телефону и соблазняющая дочь почти на подвиг, дамой была сугубо деловой. Всю жизнь исправно трудилась в туристическом агентстве. Отличалась яркой внешностью знойной брюнетки с карими глазами с томной поволокой, пышной фигуркой, где каждая аппетитная округлость располагалась именно там, где ей было положено женской природой.
В списке недостатков этой неординарной личности, грехов было не так уж и много, если конечно закрыть глаза на то, что Аннушка была крайне любвеобильной особой. Отца своего Настя отродясь в глаза не видывала. Впрочем, о том, кто после очередного жаркого курортного романа маман, становился папочкой очередного малыша, появляющегося на свет в их семействе, тоже могла лишь догадываться.
Примерно через пару-тройку месяцев после рождения братика или сестрички, Анна Львовна виновато потупив глаза, сообщала дочери:
- Не могу сидеть дома с этими охламонами! Ты, Настенька уж бери их под своё крыло, вон как лихо с ними управляешься. А мне надо срочно на работу, дом для меня, как плен, как тюрьма, как неволя. . .
. . . дочитать >>