Галина Петровна поставила на стол последнюю тарелку с нарезкой и отошла посмотреть: не криво ли лежит скатерть. Скатерть была крахмальная, белая, с вышитыми по краю васильками — она достала её специально, из нижнего ящика комода, где та пролежала три года в целлофановом пакете.
— Мам, не трогай уже, всё хорошо, — сказала Оля из кухни. — Иди лучше сюда, помоги мне с холодцом.
— Иду, иду.
Но Галина Петровна не шла. Она стояла у стола и смотрела на фотографию в рамке, которую поставила сегодня утром на сервант. Фотография была старая, ещё плёночная: Лена в белом платье, Лена смеётся, Лена держит букет розовых пионов. Ей там тридцать лет. Красивая была девка. Красивая и сейчас, в сорок пять, — может, даже красивее стала, только другой красотой, взрослой.
— Ма-а-ам.
— Иду!
Она прошла на кухню. Оля стояла над кастрюлей, помешивала что-то ложкой и хмурилась.
— Слушай, не загустел почему-то. Я всё правильно сделала?
— Дай посмотрю. — Галина Петровна взяла ложку. — Ещё постоит, загустеет. Много ли бульона налила?
— Как всегда.
— Ну тогда загустеет. До вечера далеко.
Оля взяла полотенце, вытерла руки и прислонилась к холодильнику.
— Мам, а ты Серёже говорила?
— Что говорила?
— Ну что Лена приедет. Что у неё день рождения.
Галина Петровна помолчала.
— Нет. Не говорила.
— Правильно сделала.
— Оля.
— Что — Оля? Мам, я просто спросила.
Галина Петровна поставила ложку на подставку и повернулась к дочери.
— Сергей придёт с Настей. Ты знаешь. Я тебе говорила.
— Знаю.
— И Лена приедет. Я ей тоже говорила, что будут все.
— Она знает, что он придёт?
— Знает.
Оля подняла брови.
— И что?
— И ничего. Взрослые люди.
— Мам. Они развелись три года назад. Ты серьёзно думаешь, что они просто сядут за один стол и будут есть холодец?
Галина Петровна взяла со стола полотенце, которое только что бросила Оля, аккуратно сложила вдвое и повесила на крюк у плиты.
— Буду серьёзно думать именно так. А ты помоги мне лучше тесто раскатать, пирог ещё не ставила.
Оля открыла было рот — и закрыла. Потому что с матерью спорить было бесполезно, она это знала двадцать семь лет.
***
Лена приехала в двенадцать. Одна, на такси — она так и не научилась водить, хотя Сергей несколько раз начинал её учить и оба раза бросал после первого занятия. Слишком нервничал, говорил она. Слишком нервничала, говорил он.
Галина Петровна открыла дверь сама — ждала, смотрела в глазок.
— С днём рождения, рыбонька, — сказала она и обняла Лену крепко, по-настоящему, так, что та чуть не уронила пакет.
— Галина Петровна, ну что вы, — засмеялась Лена. — Задушите.
— Не задушу. Заходи, заходи.
Лена зашла. Поставила пакет на тумбочку, стянула сапоги — красивые, кожаные, явно дорогие. Галина Петровна покосилась и ничего не сказала. Лена расстегнула пальто. Под ним оказалось тёмно-синее платье, простое, но очень хорошее — такое, которое выглядит просто, только если дорогое.
— Хорошо выглядишь, — сказала Галина Петровна.
— Спасибо. Вы тоже.
— Я-то что. Старуха старухой.
— Да бросьте.
Оля вышла из кухни в фартуке, вытирая руки — в точности как полчаса назад мать.
— О, приехала! — Обняла Лену. — С днюхой! Ты шикарно выглядишь.
— Ты третья, кто мне это говорит сегодня. Таксист ещё сказал.
— Таксист понимает. — Оля покосилась на платье. — Оно новое?
— Да, купила на той неделе. Специально.
— Хорошо сидит.
Лена улыбнулась — спокойно, без натяжки. Галина Петровна смотрела на неё и думала: вот что значит три года. Три года назад она бы вошла в эту прихожую и сразу начала бы смотреть, нет ли здесь чужих вещей, нет ли мужских ботинок не того размера, не пахнет ли незнакомыми духами. А сейчас просто вошла и улыбается.
— Пойдём на кухню, — сказала Галина Петровна. — Я тебе чаю налью. До вечера ещё далеко.
— Пойдём, — согласилась Лена. — Я пирог привезла, кстати. Медовик, из той кондитерской на Ленина, помните?
— Как не помнить. Ты туда каждый наш день рождения заказывала.
— Вот. Традиция.
Они пошли на кухню. За окном было по-ноябрьски серо, шёл мелкий противный дождь, но на кухне было тепло, пахло бульоном и ванилью от пирога.
***
Пока Лена пила чай и рассказывала о своей работе — она теперь работала в дизайн-студии, делала интерьеры, начала три года назад почти с нуля, — Галина Петровна слушала и думала, что вот это и есть то, чего она раньше не видела в невестке. Или видела, но не понимала, что это важно.
Лена умела начинать заново.
Это не каждый умеет. Многие люди, когда что-то рушится, стоят на обломках и смотрят на них с таким видом, будто ждут: может, само срастётся. Лена не ждала. Она убирала обломки руками, иногда до крови, и начинала строить что-то новое — не такое, как было, а другое.
— И вам нравится? — спросила Оля. — Интерьеры?
— Очень нравится. — Лена обхватила кружку ладонями — та же привычка, что и в восемнадцать. — Я раньше думала, что это несерьёзно. Что надо что-то такое... основательное. А потом поняла, что дело не в серьёзности, а в том, есть у тебя от этого жизнь или нет.
— Это как? — спросила Галина Петровна.
— Ну... — Лена задумалась. — Вот ты встаёшь утром. И либо тебе хочется идти туда, куда ты идёшь. Либо не хочется. Если хочется — значит, твоё. Если нет — надо думать.
— Мудро, — сказала Оля.
— Три года обдумывала. — Лена улыбнулась. — Не сразу дошло.
Галина Петровна смотрела на неё и думала, что три года назад, когда Сергей сказал, что они расходятся, она почти неделю не могла спать. Ходила по квартире ночами, пила валерьянку, звонила подруге в два часа ночи. Потом взяла себя в руки и решила: моя задача — не потерять ни одного. Ни сына, ни невестку. Даже если они друг друга потеряли.
Это было непросто. Сергей косился поначалу, спрашивал: зачем ты с ней общаешься? Она — моя бывшая жена. Галина Петровна отвечала: а мне — не бывшая. И всё.
Он перестал спрашивать.
***
Сергей позвонил в четыре.
Галина Петровна как раз снимала фартук, когда в дверь позвонили. Оля кинулась открывать — она всегда так делала, даже маленькой, вскакивала и неслась, как будто боялась, что гость передумает и уйдёт.
Галина Петровна осталась в кухне. Прислушалась.
— О, Серёж, привет! И ты, привет-привет!
Голос Насти Галина Петровна не слышала ни разу, только знала, что она существует: Сергей упомянул мимоходом полгода назад, что живёт с женщиной, что серьёзно, что, может, познакомит. Не познакомил. И вот.
Она вышла в коридор.
Сергей стоял у двери и снимал куртку — он почти не изменился за эти три года, разве что седины прибавилось на висках. Рядом с ним стояла молодая женщина — лет тридцати, не больше. Светловолосая, стройная, с маленьким носом и осторожными глазами. Осматривалась тихо, без вопросов.
— Мам, — сказал Сергей. Поцеловал Галину Петровну в щёку. — Познакомься. Это Настя.
— Здравствуйте, — сказала Настя и улыбнулась. Улыбка была хорошая, искренняя.
— Здравствуй, — ответила Галина Петровна. — Проходите, раздевайтесь. Все уже собираются.
Она намеренно сказала «все» — без уточнений. Сергей поднял на неё взгляд, но промолчал.
***
Лена сидела в большой комнате с Олиным мужем Витей и разговаривала о чём-то — Галина Петровна слышала через стену смех, Витин бас и Ленин голос, лёгкий, будто она только что рассказала что-то смешное.
Сергей вошёл первым.
Галина Петровна стояла в дверях и смотрела.
Лена подняла голову — и всё. Смех прекратился. Не резко, не обрывисто, просто закончился, как заканчивается музыка, когда снимаешь палец с кнопки.
Они смотрели друг на друга секунды две. Может, три.
Потом Лена сказала:
— Привет, Серёж.
И голос у неё был совершенно ровный. Как стол.
Сергей открыл рот.
Закрыл.
Потом снова открыл.
— Лен, — сказал он. — Привет.
Витя покашлял и нашёл что-то очень интересное в узоре ковра.
В комнату вошла Настя — она задержалась в коридоре, вешала куртку, — и остановилась рядом с Сергеем. Посмотрела на Лену. Потом на Сергея. Потом снова на Лену.
— Это Лена, — сказал Сергей. — Мы… мы были женаты.
— Я знаю, — сказала Настя ровно. Повернулась к Лене: — Привет. Я Настя.
— Я поняла, — улыбнулась Лена. — Привет.
Галина Петровна выдохнула — тихо, чтобы не слышали.
***
За стол сели в шесть. Набралось человек двенадцать: Оля с Витей, Сергей с Настей, двоюродная сестра Лены Марина с мужем, подруга Галины Петровны тётя Рая с племянником, ещё кто-то из соседей — Галина Петровна всегда звала соседей, считала, что так правильно.
Лена сидела во главе стола — как именинница, так всегда было. Сергей сел на другом конце, рядом с Настей. Между ними было шесть человек и метра полтора скатерти.
Галина Петровна разлила шампанское.
— Ну, — сказала она. — За Лену. За сорок пять. За здоровье, за радость и за всё хорошее, что у неё впереди.
— За Лену! — подхватили все.
Лена подняла бокал и посмотрела поверх стола — не на Сергея, на Галину Петровну — и в глазах у неё что-то блеснуло.
— Спасибо, что собрали всех, — сказала она.
— За тебя ещё не так соберём, — ответила Галина Петровна.
Все засмеялись. Выпили.
***
Сергей молчал первые полчаса. Настя разговаривала с тётей Раей о чём-то — та быстро нашла с ней общий язык, спросила, где работает, оказалось, что в больнице, и тётя Рая немедленно начала рассказывать про своё колено. Настя слушала внимательно, кивала, иногда что-то коротко говорила.
Хорошая девочка, подумала Галина Петровна. Терпеливая.
Она разносила закуски и краем глаза следила за столом.
Лена ела мало — как всегда на своих днях рождения, суетилась, разговаривала со всеми сразу, смеялась. Марина что-то рассказывала ей на ухо, Лена слушала, прикрывала рот рукой — значит, что-то смешное или неприличное, что говорить вслух не следует.
Сергей смотрел на Лену.
Галина Петровна это видела. Думала: видит ли Настя? Видит, конечно. Такое не не заметить.
Она вернулась на кухню, достала из духовки пирог, переложила на блюдо. Постояла у окна. На улице совсем стемнело, дождь превратился в мокрый снег.
Сорок пять лет. Господи. Как быстро.
Она помнила Лену восемнадцатилетней — тоненькой, с хвостом, в джинсах и свитере, который явно был не её размера. Сергей привёл её знакомиться поздней осенью, вот так же шёл снег за окном. Лена тогда очень боялась — это было видно по тому, как она держала кружку с чаем, двумя руками, крепко. Но не показывала, что боится. Разговаривала легко, смеялась. Уже тогда умела держаться.
Галина Петровна вернулась в комнату с пирогом.
***
В какой-то момент — уже после горячего, когда все немного расслабились и разговоры стали громче — Сергей встал и пошёл на кухню. Галина Петровна видела, как он поднялся, сказал что-то Насте вполголоса, та кивнула.
Прошла минута. Другая.
Потом из кухни не вернулся, а вышла в коридор Лена — она ходила к зеркалу поправить волосы, Галина Петровна следила. На кухне они оказались одновременно случайно или не случайно — этого Галина Петровна не знала.
Зато через приоткрытую дверь она слышала.
— Ты хорошо выглядишь, — сказал Сергей.
Пауза.
— Спасибо.
— Нет, я серьёзно. Ты… — Он помолчал. — Ты вообще изменилась.
— Три года прошло.
— Да. Три года.
Тишина. Звук — чашка или стакан поставили на стол.
— Серёж, не надо, — сказала Лена.
— Я просто говорю.
— Я слышу, что ты говоришь.
— Лен…
— Не надо, — повторила она. Мягко, но твёрдо. Как закрывают дверь — без хлопка, но так, что ясно: закрыто. — Настя хорошая. Ты сделал правильный выбор.
— Это не разговор о Насте.
— Это именно разговор о Насте. И о нас — но о нас говорить уже незачем.
Пауза долгая.
— Ты счастлива? — спросил Сергей.
Лена засмеялась — негромко, почти удивлённо.
— Ты знаешь, что да.
— Откуда я знаю.
— Потому что видно. — Помолчала. — Иди к Насте, Серёж. У неё непростой вечер.
Галина Петровна отошла от двери. Села на стул у окна, сложила руки на коленях.
За столом смеялась тётя Рая — видимо, Витя что-то рассказал. Марина говорила по телефону вполголоса. Настя пила воду и смотрела на скатерть.
Через две минуты из кухни вышел Сергей. Сел рядом с Настей. Положил руку на её руку. Настя подняла на него взгляд.
Ничего не спросила.
Он тоже ничего не сказал.
Галина Петровна встала, пошла за пирогом.
***
Свечи зажгли в девять. Оля принесла торт — медовик из кондитерской, Лена сама его привезла, но торт должен появляться внезапно, это правило. Все захлопали. Сергей хлопал тоже, и Настя хлопала, и Лена смотрела на огоньки сорока пяти свечей и щурилась — то ли от дыма, то ли зажмуривалась, чтобы загадать.
— Загадывай, загадывай! — закричала Марина.
— Тихо, не мешайте человеку.
— Лен, давай!
Лена набрала воздух — и задула. Все свечи разом. Дым пошёл тонкой струйкой вверх.
Все закричали. Тётя Рая захлопала громче всех.
Галина Петровна смотрела на Лену. Та смеялась, прикрывала лицо руками — она всегда так делала, когда не хотела, чтобы видели, что растрогалась.
Знакомый жест. Двадцать три года знакомый.
***
Гости расходились после одиннадцати. Тётя Рая ушла первой — ей рано вставать. Марина с мужем задержались, обнялись с Леной у дверей, о чём-то пошептались.
Сергей подошёл к Лене в коридоре — Настя уже одевалась.
— С днём рождения, — сказал он.
— Спасибо, — ответила Лена.
Они постояли рядом секунду. Потом Сергей чуть кивнул — коротко, как кивают, когда слов нет или когда слов много, но ни одно не подходит — и отошёл помочь Насте с пальто.
Лена посмотрела им вслед. Потом повернулась и увидела Галину Петровну.
— Всё хорошо? — тихо спросила Галина Петровна.
— Всё хорошо, — так же тихо ответила Лена.
— Правда?
Лена улыбнулась. Настоящей улыбкой — той, которую Галина Петровна знала.
— Правда. Честное слово.
Галина Петровна взяла её за руку — просто взяла, подержала и отпустила.
— Хорошо, — сказала она.
Больше ничего не нужно было говорить.
***
Когда все ушли и Оля с Витей остались помочь убраться, Галина Петровна вышла на балкон. Снег к ночи прекратился, осталась только влажная темнота и желтоватые огни дворовых фонарей.
Она стояла и думала — ни о чём конкретно, просто думала. О том, как быстро идёт время. О том, что сорок пять — это не страшно и даже хорошо, если научился с собой ладить. О том, что некоторые люди уходят из жизни и остаются, а это — редкость, и её нужно беречь.
Дверь за ней открылась.
— Мам, холодно, ты чего?
— Стою. Воздух хороший.
— Ага, ноябрьский воздух. — Оля вышла, встала рядом, обхватила себя руками. — Ну и как тебе вечер?
— Хороший вечер.
— Да? Я думала, будет хуже.
— Зачем хуже. — Галина Петровна помолчала. — Они оба выросли.
— Серёжка-то выглядел потерянным.
— Выглядел. Но это его дело.
— А ты не жалеешь, что позвала всех вместе?
Галина Петровна подумала. Честно подумала.
— Нет.
— Почему?
— Потому что Лена пришла на свой день рождения и была счастлива. А это главное.
Оля помолчала. Потом кивнула.
— Ты права.
— Иногда бываю.
Они постояли ещё немного. Потом Оля потёрла руки:
— Пойдём, там посуда сама себя не помоет.
— Иду.
***
Лена уезжала последней. Галина Петровна вызвала ей такси, вышла проводить — в тапочках, накинув на плечи шаль.
— Галина Петровна, вы простудитесь.
— Не простужусь. Подожди минуту.
Она зашла в комнату, достала с серванта свёрток — небольшой, завёрнутый в бумагу с розами.
— Вот. — Протянула Лене.
Лена взяла. Посмотрела вопросительно.
— Открой.
Лена развернула. Внутри была шкатулка — деревянная, с инкрустацией, старая, но хорошо сохранившаяся. Лена такую видела на полке у Галины Петровны с тех самых пор, как первый раз пришла в этот дом.
— Я не могу взять, — сказала она. — Это же ваша.
— Была моя. Теперь твоя. — Галина Петровна сложила руки. — Мне уже некуда её отдать. Сергей — мужчина, зачем ему шкатулка. Оле я другое дам. А ты… ты всегда на неё смотрела.
— Вы помните?
— Я всё помню.
Лена смотрела на шкатулку. Пальцы у неё чуть дрогнули.
— Галина Петровна, — сказала она. — Почему вы всегда…
— Что — всегда?
— Почему вы так.
— Как — так? — Галина Петровна пожала плечами. — Нормально. Ты мне не чужая. Это не меняется оттого, что у людей жизнь не сложилась.
Лена молчала. Потом шагнула вперёд и обняла её — крепко, как в прихожей, только теперь наоборот.
— Спасибо, — сказала она в плечо Галины Петровны.
— Это тебе спасибо. За то, что приехала. За то, что справляешься.
— Справляюсь. — Лена отстранилась, вытерла уголок глаза быстрым жестом. — Вполне.
— Вижу.
Телефон пиликнул — такси у подъезда.
— Езжай. — Галина Петровна поправила шаль. — И звони. Не пропадай.
— Не пропаду.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Лена улыбнулась — и пошла к лифту. Галина Петровна смотрела ей вслед: тёмно-синее платье, красивые сапоги, шкатулка под мышкой и пакет с остатками медовика, которые она настояла взять с собой.
Дверь лифта закрылась.
Галина Петровна постояла ещё секунду в тапочках на холодном полу. Потом вернулась в квартиру, закрыла дверь.
***
***
Настя оказалась интереснее, чем Галина Петровна ожидала. Она работала медсестрой в хирургии — и это объясняло и спокойствие, и умение слушать, и то, что она не паниковала, когда что-то шло не так. Люди из хирургии умеют держать лицо. Хорошее качество.
За ужином они оказались рядом — Настя и Галина Петровна, случайно, просто так вышло с рассадкой.
— Вы здесь выросли? — спросила Настя.
— Нет, я из Нижнего Тагила. Сюда переехала, когда замуж вышла, тому уже сорок лет.
— И не скучаете по родному городу?
— Первые лет десять скучала. Потом перестала. Здесь уже своё стало.
Настя кивнула — внимательно, по-настоящему внимательно, не просто вежливо.
— Вы молодец, что устроили сегодня всё вместе, — сказала она негромко.
Галина Петровна покосилась.
— Некоторые бы сказали, что не молодец.
— Некоторые. — Настя чуть улыбнулась. — Но я думаю, молодец. Это... — Она помолчала, подбирая слово. — Это требует уверенности. Что всё будет хорошо.
— Или безрассудства, — сказала Галина Петровна.
— Или этого. Но иногда это одно и то же.
Галина Петровна посмотрела на неё с некоторым удивлением. Потом засмеялась — тихо, про себя.
— Ты умная девочка, Настя.
— Стараюсь.
— Стараться — уже половина дела.
Они помолчали. На другом конце стола Витя рассказывал что-то длинное, все смеялись. Лена смеялась громче всех, запрокинув голову.
— Она красивая, — сказала Настя. Без зависти, просто как факт.
— Красивая, — согласилась Галина Петровна. — И умная. И добрая. — Пауза. — И они с Серёжей не подходили друг другу. Это тоже правда.
Настя молчала.
— Это не утешение, — добавила Галина Петровна. — Это просто правда. Хорошие люди не всегда подходят друг другу. Так бывает.
— Я знаю, — сказала Настя.
— Знаешь?
— Я была замужем раньше. Тоже хороший человек. Тоже не подошли.
Галина Петровна посмотрела на неё.
— Тогда ты точно понимаешь.
— Понимаю.
Они разлили шампанское. Тётя Рая уже затевала следующий тост — про счастье и судьбу, длинный, путаный, но искренний.
***
После горячего вышел Сергей покурить на балкон — он бросил три года назад, но иногда срывался, Галина Петровна знала. Она вышла следом, сказала, что проветрить надо, хотя проветривать ничего не требовалось.
Сергей стоял у перил, смотрел во двор.
— Серёж.
— Мам. — Он не обернулся. — Ты зачем её позвала?
— Потому что её день рождения. И потому что она мне не чужая.
— Она моя бывшая жена.
— Мне — не бывшая. — Она встала рядом. — Ты это знаешь.
Он помолчал. Потом сказал, глядя во двор:
— Она хорошо выглядит.
— Я знаю.
— Лучше, чем раньше.
— Это бывает. Когда человек на своём месте — он расцветает.
Сергей ничего не сказал. Но по тому, как у него напряглась челюсть, Галина Петровна поняла: попало в точку. Хотя она не специально — просто сказала, что думала.
— Ты жалеешь? — спросила она.
Долгая пауза.
— Не знаю, — сказал Сергей.
— Честно.
— Я стараюсь не. — Он повернулся наконец, посмотрел на неё. — С Настей у меня хорошо, мам. По-другому, но хорошо.
— Я вижу.
— Она... она другая.
— Все люди разные, Серёжа.
— Нет, я имею в виду — в хорошем смысле. Она спокойная. Не требует... — Он замялся.
— Не требует доказательств, — подсказала Галина Петровна.
Он посмотрел на неё.
— Что?
— Некоторые люди постоянно требуют доказательств того, что их любят. Это не плохо — это просто они так устроены. Но с таким человеком тяжело, если ты сам не умеешь доказывать.
Сергей помолчал долго.
— Лена не требовала.
— Нет. Она не требовала. — Галина Петровна покачала головой. — Она просто уходила внутрь себя, когда не получала. А это хуже, чем требовать.
— Мам, откуда ты...
— Серёжа. Я двадцать три года смотрела, как вы живёте. Думаешь, не видела?
Он ничего не ответил. Посмотрел снова во двор.
— Иди к Насте, — сказала Галина Петровна. — Она там одна сидит.
— Тётя Рая её развлекает.
— Тётя Рая развлекает себя. Иди.
Сергей бросил незажжённую сигарету — так и не закурил. Потёр переносицу.
— Мам, ты у меня...
— Что?
— Ничего. — Он чуть улыбнулся. — Ты у меня такая.
— Какая — такая?
Но он уже шёл назад, в тепло и шум застолья.
Галина Петровна постояла ещё немного на балконе. Потом тоже вернулась.
***
Тётя Рая уже собиралась прощаться, когда вдруг взяла слово — просто встала, держась за спинку стула, и подняла бокал.
— Я хочу сказать, — начала она. — Я хочу сказать вот что. Я Лену знаю давно. Я её маму знала, царствие небесное. И я смотрю сегодня на неё и думаю: хорошо вышло. Жизнь — она, знаете, как река. Иногда закручивает. Иногда о камни. А потом — смотришь — выплыл. И даже лучше, чем был.
Она подняла бокал выше.
— За Лену. За то, что выплыла. И за нас всех — чтобы не тонули, а плыли.
— За Лену! — сказали все.
Лена смотрела на тётю Раю и улыбалась — и Галина Петровна видела, что на этот раз она не прячет лицо, не прикрывает рукой. Просто улыбается, и всё.
***
Оля мыла последнюю тарелку, когда Галина Петровна вернулась на кухню.
— Уехала?
— Уехала.
— Ну и хорошо. — Оля поставила тарелку в сушилку. — Мам, а что Серёжка говорил ей на кухне? Ты слышала?
— Нет.
— Врёшь.
— Оля.
— Ну ма-ам.
Галина Петровна взяла полотенце.
— Говорил то, что мужчины говорят, когда поздно что-то понимают. А она сказала ему то, что говорят умные женщины в таких случаях.
— И что?
— «Иди к Насте».
Оля замолчала. Вытерла руки.
— Умная она всё-таки.
— Всегда была умная, — согласилась Галина Петровна.
Они помолчали. За окном было тихо — только редкие машины и мокрый шорох ноябрьской ночи.
— Мам, — сказала Оля. — Ты не думаешь, что она…
— Нет, — перебила Галина Петровна.
— Ты не знаешь, что я хотела спросить.
— Знаю. Нет, не думаю. У неё своя жизнь, и она ею довольна. Сегодня было видно.
— А тебе не жалко?
Галина Петровна повесила полотенце. Посмотрела на дочь.
— Жалко — это неправильное слово. Грустно немного. Но это нормально — грустить о том, что не сложилось. Не значит, что надо было иначе.
Оля кивнула медленно.
— Ты у меня мудрая.
— Просто старая, — усмехнулась Галина Петровна. — Это иногда похоже на одно и то же.
Витя заглянул в кухню:
— Вы ещё долго? Я там телевизор посмотреть хотел.
— Иди смотри, мы заканчиваем, — сказала Оля.
Он исчез. Они ещё немного прибрались — молча, привычно, как делали всю жизнь, — и выключили свет.
***
Поздно ночью, когда Оля с Витей уснули в гостиной на раскладном диване, Галина Петровна сидела у окна с остывшим чаем и думала.
На сервант она вернула фотографию — Лену в белом платье с пионами. Потом, чуть подумав, поставила рядом другую: они все четверо, она сама, Сергей, Лена и Оля, в каком-то летнем, кажется на чьей-то даче. Сергей смеётся, Лена щурится от солнца, Оля что-то ест из миски. Сама Галина Петровна смотрит не в камеру, а в сторону — куда-то туда, за кадр.
Она не помнила, куда смотрела тогда.
Наверное, следила, чтобы кто-нибудь не упал с крыльца. Или птица какая прилетела. Или просто задумалась о чём-то своём.
Жизнь — она такая. Пока смотришь за кадр, всё самое главное и происходит. А потом оглядываешься — а там уже фотография. И она уже старая.
Галина Петровна допила чай.
Встала. Прошла по тёмной квартире, проверила, закрыта ли дверь на балкон — закрыта. Выключила лампу на серванте.
Перед тем как лечь, она зашла в коридор и посмотрела на вешалку. Лениного пальто там не было, конечно. Только её собственный халат, Олины сапоги и Витин пуховик.
Всё правильно.
Она легла. Закрыла глаза.
За окном шёл снег — тихий, поздний, настоящий. Первый нормальный снег в этом году.
***
Утром Лена написала в мессенджер:
«Галина Петровна, спасибо за вечер. Шкатулка стоит на столе, и я уже положила в неё серёжки бабушки. Вы были правы — ей там хорошо».
Галина Петровна перечитала сообщение три раза.
Потом написала:
«Рада. Звони».
И убрала телефон.
За окном Екатеринбург просыпался под первым снегом: автобусы, голоса, чьи-то шаги в подъезде. День начинался как все дни — немного шумно, немного торопливо, совершенно обыкновенно.
Галина Петровна поставила чайник.
Жизнь шла дальше. Как и должна.