Татьяна положила служебный планшет на кухонный стол экраном вниз. Стекло звякнуло о клеёнку – не громко, но Геннадий поднял голову от телефона.
– Аккуратнее. Это казённое.
– Я знаю, что казённое. Я с ним работаю.
– Вот и работай. А его положи в сумку, не на стол, где я ем.
Геннадий ел гречку с сосиской. Тарелку Татьяна разогрела ему пятнадцать минут назад, между двумя звонками с комбината – из приёмки сообщили, что фуру с молоком из Кирова держат уже сорок минут, а водитель грозится развернуться. Татьяна разрулила. Поэтому сосиска была чуть подсохшая по краям, и Геннадий это, конечно, заметил.
Ей был пятьдесят один. Ему – пятьдесят пять без двух дней. Юбилей в субботу.
Двухкомнатная квартира в спальном районе, девятый этаж, лифт скрипит на пятом и седьмом. Геннадий в трениках. На спинке стула – его клетчатая рубашка, которую он надевал, когда шёл «по делам». Делами в последние девять лет были: разговоры с бывшим компаньоном Витей о «новом проекте», поход в гараж к Витьку, пиво у Витьки, возвращение к ужину. Татьяна знала эту географию наизусть.
– Тань.
– А.
– Я насчёт юбилея.
Она перевернула планшет экраном вверх. На дисплее – журнал приёмки за сегодня. Молоко из Кирова, девятнадцать тонн, температура восемь и две, кислотность в норме, подпись лаборанта Симоновой. Татьяна щёлкнула «принято». Перешла к следующей строке.
– Я тебя слушаю.
– Нет, ты не слушаешь. Ты в свой планшет смотришь.
– Я могу одновременно.
– А я не могу одновременно. Положи.
Татьяна положила. Не в сумку – на край стола, под рукой. Пальцы остались на корпусе.
– Слушаю.
– Мне на юбилей подарок не нужен.
– Хорошо.
– Не «хорошо». Дослушай. Подарок не нужен, но машину надо в сервис. Подвеска стучит, диагностика, сцепление… Витёк смотрел – тысяч сто тридцать выйдет. Может, сто пятьдесят, если ещё что вылезет.
Татьяна перевела взгляд с планшета на тарелку мужа. На сосиску. На вилку, которой он подцеплял гречку аккуратно, по три-четыре зерна.
– Тань. Это лучше любого подарка. Машина – она же общая. Я тебя возить буду.
– Ты меня девять лет не возил.
– Так машина и стучит девять лет.
Он улыбнулся. У Геннадия была хорошая улыбка – мальчишеская, в уголок. Когда-то Татьяна собиралась за этой улыбкой замуж. Ей было двадцать три, ему двадцать семь, и он работал инженером на том же комбинате, где она тогда устраивалась лаборанткой. Двадцать восемь лет назад. Целая жизнь.
– Сто пятьдесят тысяч, – сказала Татьяна. – На твою машину.
– Тань, ну не «на мою». На общую.
– Гена. У меня прав нет.
– Ты могла бы получить. Я тебе сто раз говорил.
– Я могла бы. Но не получила. Потому что вечером после работы у меня приёмка, отчёты и ты, которому надо погреть гречку. Машина твоя.
Геннадий положил вилку. Аккуратно, рядом с тарелкой. Он всегда клал её аккуратно перед тем, как обидеться.
– Ну знаешь.
– Знаю.
– Тебе жалко на мужа сто пятьдесят тысяч?
– Мне не жалко. Мне странно.
– Что странно?
– Что подарок мужу на юбилей – это деньги мужа на машину мужа. От жены.
Геннадий отодвинул тарелку. Встал. Ушёл в комнату, закрыл за собой дверь – не хлопнул, прикрыл, что у него обычно было хуже хлопка. Татьяна осталась за столом одна.
Планшет тихо мигнул – пришла новая строка. Рязань, маршрут подтверждён, прибытие в шесть сорок утра. Она поставила галочку.
Двенадцать лет назад Геннадий вернулся с работы в три часа дня. Татьяна как раз пришла из лаборатории — у них в апреле был короткий день. Он стоял в коридоре с картонной коробкой. Из коробки торчал угол кружки и фотография — она в синей блузке, на корпоративе.
— Что случилось?
— Сократили.
Он поставил коробку у двери. Не разулся.
— Месяц отдохну. Я двадцать лет вкалывал.
Татьяна кивнула. Прошла на кухню, поставила чайник. Двадцать лет вкалывал — это было правдой. Месяц растянулся на три. В апреле он зарегистрировался ИПшником – «свой бизнес, поставки запчастей». Купил подержанный «Логан» – сказал, для разъездов. Татьяна влила в этот «Логан» из своих накоплений сто двадцать тысяч на первый взнос. Ещё восемьдесят – на оборудование для гаража. Ещё сорок – на «вход в тему» через Витьку.
Через полгода ИП Татьяна закрыла. Сама. Геннадий сказал, что бухгалтерию она ведёт лучше.
Через год он устроился сторожем на парковку – «временно, на лето». Лето кончилось десять лет назад.
Татьяна за это время доросла до главного технолога. Зарплата – сто двенадцать тысяч в районе с продовольственным комбинатом, это нормально, но не Москва. Из этих ста двенадцати уходило: квартплата, продукты, бензин для «Логана», страховка «Логана», одежда мужу, лекарства матери, кредит на стиральную машину, кредит на холодильник, две тысячи мужу «на карман». На карман – еженедельно.
Геннадий искренне считал, что приносит в семью спокойствие. Он был дома. Он не пил по-чёрному. Он не изменял. Он встречал её с работы фразой «как день?», даже когда не дослушивал ответ. По его внутренней арифметике это и был его вклад.
Татьяна не спорила. Она просто работала.
На следующий день, в обеденный перерыв, Татьяна не пошла в столовую. Она зашла в свободный кабинет приёмки, закрыла дверь, достала телефон.
Открыла приложение «Авиасейлс».
Сочи. Туда-обратно. Две недели.
Один билет. Ввела свои данные. Подтвердила.
Второй билет. Пальцы замерли над клавиатурой.
Вписала: Морозова Анна Степановна. Тысяча девятьсот сорок седьмого года рождения.
Маме – семьдесят восемь.
Девять лет назад Геннадий сказал: «Тань, ну ты понимаешь. Двушка. Втроём – это не жить, а тесниться. Пусть в своей однушке остаётся, ей привычно». Мама осталась в своей однушке на другом конце города. Татьяна ездила к ней по субботам с продуктами. По четвергам звонила. Геннадий в эти разговоры не лез.
Мама в Сочи была один раз. В шестьдесят восьмом. Студенткой, с подругами, на десять дней.
Татьяна нажала «оплатить». Списалось семьдесят шесть тысяч четыреста. Билеты эконом, гостиница – ещё сорок две тысячи. Итого сто восемнадцать. Меньше, чем подвеска.
Подтверждение на почту пришло через минуту.
Она вернулась в цех. Симонова, лаборантка, протянула ей бумагу с пробами:
– Татьяна Игоревна, четвёртая партия не идёт. Кислотность двадцать два.
– Возврат.
– Поставщик скандалит.
– Симонова. Возврат. Не идёт – не идёт. Подпись моя.
Симонова кивнула. Татьяна расписалась. Рука была спокойная.
В пятницу вечером, накануне юбилея, Геннадий пришёл с Витькой и тремя пакетами из «Пятёрочки». Купил коньяк, оливки, сыр, колбасу, два лимона. Витёк принёс торт. Было видно, что мужики договорились отметить «по-мужски» в субботу днём, до прихода женщин.
– Тань, – сказал Геннадий из коридора, разуваясь. – Я тут подумал. Сто пятьдесят – это с запасом. Можно сто двадцать. Я Витьку покажу, он сам сделает.
– Угу.
– Завтра, как все придут, ты переведёшь. Можно сразу Витьку на карту, чтобы я не возился.
– Угу.
Витёк прошёл на кухню, сел на табуретку, как у себя дома. Кивнул Татьяне:
– Тань, чё, у Генки юбилей. Надо мужика порадовать.
– Надо.
– Не жмись.
Татьяна посмотрела на Витьку. На его свитер с катышками. На золотую цепь под воротом. На пальцы, в которых он держал стакан, ещё пустой.
– Не жмусь, Витя. Я просто на другое потратилась.
Геннадий замер в дверях кухни.
– На что?
– На подарок. Сюрприз.
Лицо у Геннадия сделалось доброе. Он улыбнулся в уголок – той самой мальчишеской улыбкой.
– Тань, ну ты молодец. А не машина?
– Не машина.
– А что?
– Завтра.
Юбилей справляли дома, в зале. Пришли: Витёк с женой Ниной, сестра Геннадия Ольга с мужем Колей, сосед сверху Палыч. Геннадий поставил на стол бутылку «Хеннесси», которую купил себе сам ещё в среду – «из своих, из заначки». Заначка у него была всегда. Татьяна не спрашивала, откуда.
Ели салат, нарезку, отварную картошку. Татьяна сидела у края стола, ближе к коридору. Под столом стоял её чемодан на колёсиках – маленький, ручной клади. Никто не заметил.
В половине четвёртого Геннадий встал, постучал ножом по бокалу.
– Друзья. Спасибо, что пришли. Я не буду долго. Мы с Танюхой двадцать восемь лет. И она сегодня готовила сюрприз. Тань, давай.
Все повернулись.
Татьяна встала. Достала из кармана пиджака телефон. Открыла подтверждение брони.
– Билеты в Сочи. Туда-обратно. Со вторника.
Геннадий заулыбался.
– Тань. Серьёзно?
– Серьёзно.
– Ну ты молодец. Всё-таки умеешь.
– Гена. Билет один на меня. Второй на маму.
Тишина. Витёк перестал жевать. Ольга поставила вилку.
Геннадий сел. Не плюхнулся – именно сел, как садятся в пустое кресло, проверяя, не подломится ли.
– В смысле «на маму».
– Маме семьдесят восемь. Она в Сочи была в шестьдесят восьмом. Я её везу.
– А я?
– А у тебя ремонт.
Палыч неловко взял рюмку, поставил обратно.
– Тань, – сказала Ольга. – Это что за концерт?
– Это юбилей.
– Это позор. На брата. Перед людьми.
Татьяна посмотрела на Ольгу. Спокойно.
– Оля. Девять лет назад твой брат сказал мне, что моей маме у нас тесно. Девять лет она живёт одна. Мне сто восемнадцать тысяч на её Сочи нашлись. На подвеску – нет.
– Это его машина.
– Вот именно.
Витёк попытался разрядить:
– Танюх, ну ты погорячилась. Геныч же не со зла.
– Я не горячусь, Витя. Я три дня всё считаю.
– Считай тогда, чё. Сколько на Геныча ушло – сколько он принёс. А?
Геннадий поднял на Витьку взгляд. Не благодарный.
Татьяна положила телефон на стол. Рядом – планшет, который она по привычке принесла домой с работы. Журнал приёмки светил тусклой строкой.
– Сто двенадцать в месяц моя зарплата. Двенадцать лет. Это четырнадцать миллионов четыреста. Минус квартплата, продукты, кредиты. Чистыми Гене на руки – две тысячи в неделю, четыре года, потом три, потом пять. Сложить – два миллиона триста. Это только «на карман». Без машины, без страховок, без бензина.
– Тань, прекрати, – сказал Геннадий тихо.
– Я не считаю в лицо. Ты сам спросил, сколько на тебя ушло. Я отвечаю Вите.
Палыч встал.
– Я, наверное, пойду. Поздравляю, Геннадий. Тань, спасибо за стол.
Палыч вышел в коридор, обулся, тихо прикрыл дверь. На лестничной клетке хлопнула соседская дверь – у Михайловых начался ремонт, второй месяц, по выходным с десяти до восьми. Запах краски тянуло на лестницу.
После Палыча ушли Ольга с Колей. Ольга у двери обернулась:
– Танька. Ты понимаешь, что после такого мужики не возвращаются.
– Оля. Он от меня и не уходил. Он у меня жил.
Ольга поджала губы. Коля молча натянул куртку.
Витёк с Ниной задержались дольше. Витёк ещё что-то говорил Геннадию вполголоса в комнате – Татьяна не слушала. Она убирала со стола. Тарелка из-под салата, рюмка, корка хлеба. Чемодан стоял у двери.
Когда Витёк с Ниной наконец вышли, Геннадий сел на кухне напротив неё. Тарелку отодвинул. Положил вилку рядом, аккуратно. Так, как клал двенадцать лет назад, перед тем как уйти из инженеров в «свой бизнес».
– Тань. Это что, развод?
– Не знаю, Гена.
– А чемодан?
– Чемодан в Сочи. На две недели. С мамой.
– А потом?
– Потом приеду – посмотрим.
– На что посмотрим?
– На то, как ты эти две недели сам будешь греть себе гречку.
Он помолчал.
– Ключи от машины оставишь?
Татьяна посмотрела на него. У неё не было прав. У неё никогда не было прав на эту машину. Но Геннадий искренне спрашивал.
– Ключи у тебя в кармане. Где всегда.
Утром во вторник, в шесть, Татьяна стояла у подъезда с чемоданом. Такси заказали к матери – оттуда вместе в аэропорт. Над крышей соседнего дома висел жёлтый рассветный свет.
Геннадий вышел проводить. В трениках, в куртке поверх футболки. Не побрился.
– Тань.
– Да.
– Я подумаю.
– Подумай.
– Кольцо снимать?
Татьяна посмотрела на свою руку. Обручальное – тонкое, потёртое, двадцать восемь лет на безымянном. Сняла, подержала в ладони. Положила на капот «Логана». Прямо на металл, рядом с крышкой бака.
– Полежит до моего приезда. Если соберёшься в сервис – не потеряй.
В самолёте мама сидела у окна. Семьдесят восемь, седые волосы под платком, в руках – мягкий бумажный пакет с яблоком и бутербродом, как в шестьдесят восьмом.
– Танюш.
– А.
– Гена не обиделся?
– Обиделся.
– Может, надо было его взять.
– Мам. Через девять лет.
Мама помолчала. Посмотрела в иллюминатор. Под крылом плыли поля, разлинованные мартовским паводком на тёмные и светлые квадраты.
– Я его никогда не любила, – сказала мама. – Но молчала.
– Я знаю.
– Я думала, тебе виднее.
– Мне было не виднее, мам. Мне было некогда.
В Сочи был дождь. Гостиница «Маяк», третий этаж, два номера рядом – Татьяна специально брала по соседству, чтобы матери не было одиноко. Мама легла отдохнуть после перелёта. Татьяна вышла на балкон.
Внизу, у пальм, дворник в оранжевой жилетке мёл мокрые листья. Метла шуршала по плитке коротко, по-рабочему.
Татьяна достала служебный планшет. Привезла с собой – по привычке, не для работы. Открыла журнал приёмки. Последняя запись – её, в субботу утром, до юбилея. Молоко из Рязани, девятнадцать тонн, кислотность в норме.
Она пролистала журнал назад. Двенадцать лет записей. Тысячи строк. Подпись «Морозова Т. И.».
На последней странице – пустое поле. Татьяна вписала в комментарий: «Отпуск. Две недели». Поставила галочку.
Закрыла планшет. Положила на пластиковый столик балкона экраном вниз. Стекло звякнуло – тише, чем о клеёнку.
Через десять дней Татьяна получила сообщение от Витька. Витёк писал редко – значит, Геннадий попросил.
«Тань, Геныч просит – ты когда?»
Она ответила: «В субботу».
«Машина в сервисе. Сделал, как смог. Сцепление меняли».
«На какие?»
Долгая пауза. Потом: «Геныч продал «Логан». Купил б/у «Калину», что осталось – на ремонт».
Татьяна дочитала. Вышла на балкон. Внизу мама сидела на скамейке, кормила хлебом голубя.
В кармане лежало обручальное кольцо. Геннадий передал его Татьяне через Ольгу ещё во вторник вечером – Ольга позвонила, сказала: «Гена просил отдать. Он не хочет, чтобы оно лежало на капоте».
Татьяна носила его в кармане куртки. Не на пальце. В кармане.
Из Сочи возвращались в субботу. В аэропорту мама взяла её под локоть.
– Танюш.
– А.
– Я квартиру переоформила. На тебя. Ещё в среду, нотариально, по доверенности через подругу.
– Мам. Зачем.
– Затем, что я хочу. И затем, что Гена однажды спросил. А ты не отвечала.
Татьяна посмотрела на мать. Семьдесят восемь, платок, мягкий бумажный пакет.
– Спасибо.
– Не за что. Это всегда было твоё.
Дома у Татьяны пахло пылью и пельменями. В раковине стояли две тарелки, на столе – пустая бутылка из-под пива. Геннадий лежал на диване в зале, в трениках, смотрел телефон.
– Тань. Приехала.
– Приехала.
– Машина новая. Подержанная, но ходит. Покажу.
– Покажи.
Они спустились во двор. У подъезда стояла белая «Калина», лет десяти, чистая. Геннадий открыл багажник, как открывают подарок.
– Видишь. Я сам. Без тебя.
– Молодец.
– Тань.
– Да.
– Кольцо.
Татьяна достала из кармана. Положила на капот «Калины» – на тёплый от солнца металл, рядом с крышкой бака.
– Гена. Я подумала.
– И что.
– Я перееду к маме. На время. Месяца на три. Разберусь.
– А я?
– А ты разбирайся со своей «Калиной». Ты двенадцать лет хотел сам. Вот сам.
Он не ответил. Стоял у машины. Смотрел на кольцо.
Через неделю Татьяна перевозила вещи. Грузчиков нанимала через «Авито» – двое парней, газель, четыре тысячи. Геннадий помогал выносить коробки. Молча. Аккуратно, как когда-то клал вилку рядом с тарелкой.
На лестничной клетке у Михайловых всё ещё пахло краской. Татьяна проходила мимо открытой двери – Михайлова, соседка с пятого, выглянула:
– Татьян. Уезжаете?
– Перееду пока.
Михайлова посмотрела на коробки. На Геннадия за её спиной. Кивнула медленно.
– Мой Серёжа десять лет назад тоже сидел дома. Я его тогда чуть не выгнала. А потом он устроился вахтой в Сургут, и стали жить.
– У всех по-разному, Анна Сергеевна.
– По-разному. Но ты, Тань, правильно делаешь.
Михайлова закрыла дверь. На лестничной клетке остался запах краски и тишина.
Вечером в материнской однушке Татьяна разобрала коробки. Поставила служебный планшет на тумбочку рядом с кроватью. Завтра в семь – на смену, приёмка молока из Кирова, девятнадцать тонн.
Мама уже спала за стеной – тонкой, гипсокартонной, с трещиной у потолка. Татьяна сидела на краю дивана.
В кармане кофты лежало обручальное кольцо. Она достала его, повертела в пальцах. Потёртое, тонкое, не дорогое.
Положила в выдвижной ящик тумбочки. Туда же, где лежал паспорт и квитанция за свет.
Закрыла ящик.
На планшете тихо мигнула строка – пришло уведомление с комбината. Рязань на маршруте. Прибытие в шесть сорок утра.
Татьяна поставила галочку. Свет от экрана упал на стену, на трещину у потолка, и погас.
В соседнем подъезде у кого-то заработала дрель – короткими, рабочими очередями, как метла дворника на сочинском балконе.