Марина вернулась за телефоном и опоздала на автобус ровно на семь минут. Она потом много раз пересчитывала. Семь минут, три ступеньки подъезда вверх, одна полка в прихожей, телефон с треснутым стеклом в руке, и автобус уже за перекрёстком, набирает скорость по Садовой.
Следующий через двадцать минут.
На остановке сидел мужчина лет пятидесяти пяти в рабочей куртке с заклёпками на карманах. Перед ним на лавке лежал раскладной стул без одной ножки. Мужчина подгонял новую ножку, обтёсывая край карманным ножом. Стружка падала на асфальт мелкими завитками, и ветер тут же подхватывал их к бордюру.
Марина села рядом. Достала телефон, посмотрела на трещину через весь экран и убрала обратно.
- Вообще-то, я каждое утро на этот автобус успеваю, - сказала она, сама не зная зачем.
Мужчина поднял голову. Светлые глаза, перепачканные лаком пальцы.
- Стул вот тоже стоял двадцать лет. А ножка возьми и отвались.
Марина хмыкнула. Мужчина провёл ладонью по дереву, проверяя гладкость. На тыльной стороне ладони белел старый ожог, вытянутый, похожий на запятую.
- Тихон, - сказал он. - Реставратор. Мебель, старые вещи. Довожу до ума.
- Марина. Флорист. Цветы, букеты. Довожу до кассы.
Тихон засмеялся. Негромко, коротко, как стукнул ладонью по столу. Вытащил из кармана куртки сложенный вчетверо листок.
- Через неделю открываю мастерскую. Если интересно, заходи. Мне нужен кто-то, кто понимает в живых материалах. Сухоцветы, ветки, мох. Для оформления.
Марина взяла записку. Адрес, номер телефона, почерк наклонный, буквы крупные, как у первоклассника, который старается.
- Дерево не торопится, - сказал Тихон, прикрутил ножку двумя оборотами и поставил стул на асфальт. Стул стоял ровно.
Подошёл автобус. Марина села у окна. Записка осталась в кармане пальто.
***
Вечером Глеб сидел за компьютером. Экран мерцал синим, наушник торчал из левого уха. Правым он, вообще-то, слышал, но это было не слушание, а фильтрация. Марина давно заметила: если она говорила о работе, правое ухо пропускало. Если о деньгах или продуктах, ловило.
- Я сегодня опоздала на автобус, - сказала она, стягивая ботинки в прихожей.
- Ага.
- Встретила мужчину на остановке. Он мебель реставрирует. Предложил зайти в мастерскую.
Глеб повернул голову на два градуса. Это означало внимание, пока не подтверждённое.
- Ему нужен кто-то для оформления. Сухоцветы, природные материалы.
- У тебя же есть работа, - сказал Глеб и повернулся обратно к экрану.
Марина прошла в кухню. Поставила чайник. Из комнаты доносилось щёлканье клавиатуры, мерное, непрекращающееся, будто кто-то пересчитывает мелочь монетка за монеткой. На подоконнике стояла банка с засохшим укропом, который она посадила весной и забыла поливать.
Она достала записку из кармана, разгладила на столе. Адрес: улица Тополиная, дом четыре, подвальный этаж. Номер телефона: семь цифр после кода.
Глеб не спросил, что за мастерская. Не спросил, что за мужчина. Не спросил, зачем она опоздала. А чайник закипел и щёлкнул, и они оба сделали вид, что именно этого ждали.
***
Через девять дней, в субботу, Марина стояла перед подвальным входом на Тополиной, четыре. Вывески не было. На двери висела бумажка с надписью от руки: 'Реставрация. Стучать громко'.
Она постучала. Не громко. Два раза костяшками, осторожно, будто спрашивая разрешения у самой двери.
Тихон открыл через минуту. В фартуке, с наждачной бумагой в одной руке и огрызком карандаша за ухом.
- О. Автобусная.
Мастерская пахла деревом, лаком и чем-то кисловатым, от чего щипало в носу. Вдоль стен стояли стулья, столы, тумбочки в разной степени разобранности. В углу сохла этажерка, обёрнутая газетой. Газета была за прошлый март, с прогнозом погоды, который, скорее всего, не сбылся.
Тихон показал кресло, у которого подлокотники обиты новой тканью, а каркас старый, с царапинами и вмятинами от чужих локтей.
- Я не прячу возраст, - сказал он. - Вещь прожила сорок лет. Пусть видно.
Марина провела рукой по подлокотнику. Шероховатость дерева под ладонью, грубая нитка ткани, выбившаяся из шва.
- А цветы где?
Тихон повёл подбородком в сторону пустого стеллажа.
- Тут. Когда будут. Мне видится так: старая мебель, а рядом сухоцвет. Или мох в плошке. Живое рядом со старым. Клиент приходит, видит не стул, а историю.
Марина подумала, что это, вообще-то, красиво. И что ни один клиент салона, где она работала, не произносил слово 'история' про её букеты. Говорили: пышнее. Ярче. Дешевле.
Она достала из сумки три веточки лаванды, которые носила с собой второй год, зачем - сама не знала. Поставила в стакан на полке рядом с креслом.
Тихон посмотрел. Поправил стакан на пару сантиметров левее. Ничего не сказал.
- Завтра принесу образцы, - сказала Марина и сама удивилась, что голос звучит твёрдо.
***
Хозяйка салона позвонила в понедельник.
- Марин, мы сокращаем тебе часы. С тридцати двух до двадцати в неделю. Новый график в четверг.
- Почему?
- Экономия. Не обижайся.
Марина нажала отбой и посмотрела на экран телефона, на трещину, которая шла наискосок от левого верхнего угла к правому нижнему. Как граница на карте, которая делит территорию на две части. Одна маленькая, другая чуть побольше.
Двадцать часов в неделю. Одиннадцать тысяч в месяц вместо шестнадцати. А Глеб в прошлом году перестал откладывать, потому что его контракт тоже стал короче.
Она положила телефон экраном вниз и пошла в ванную. Включила горячую воду и долго держала руки под струёй. Привычка из детства, бессмысленная и почему-то успокаивающая. Руки грелись, а решение не приходило. Оно, как обычно, пряталось где-то между 'надо' и 'боюсь'.
***
Пять лет назад, осенью двадцать первого, Марина принесла домой бизнес-план. Шесть страниц, распечатанных на работе в обеденный перерыв. Салон авторских букетов, маленький, в спальном районе. Она считала три месяца, ездила смотреть помещения, собирала прайсы у поставщиков.
Глеб взял листы, пробежал глазами, положил обратно на стол.
- А если не выгорит?
- Ну... выгорит.
- Зачем рисковать? У тебя стабильная работа.
Марина убрала бизнес-план в папку. Папку поставила на полку в прихожей. Через полгода переставила в шкаф. Через год нашла при уборке, открыла, прочитала первую страницу и закрыла. Цифры уже не совпадали, аренда подорожала, один поставщик перебрался в Краснодар.
Бизнес-план так и остался между зимней курткой и пакетом с новогодними гирляндами. Иногда Марина наталкивалась на него, перебирая одежду, и каждый раз аккуратно задвигала обратно, как задвигают ящик стола, в который заглянули по ошибке.
***
В мастерской Тихона было хорошо. Не хорошо в смысле красиво. Хорошо в смысле: никто не спрашивал, пышнее или ярче.
Марина приносила сухоцветы. Раскладывала их на полках рядом с отреставрированными вещами. Пробовала: лавандовые пучки на книжной полке из шестидесятых. Веточка хлопка в вазе на столике с инкрустацией. Мох в плоской плошке у зеркала в деревянной раме. Тихон ходил следом и переставлял всё на два сантиметра. Это, кажется, был его личный стандарт расстояния.
Первый клиент, который купил кресло с оформлением, заплатил за комплект на двенадцать тысяч больше, чем Тихон рассчитывал. Женщина средних лет, в длинном пальто, с пакетом из аптеки в руке. Она обошла кресло дважды, потрогала лаванду и сказала: 'Я беру'.
Тихон повернулся к Марине.
- Не стул. История.
Марина хотела радоваться. А вместо этого поехала в салон, отработала свои двадцать часов и согласилась, когда хозяйка попросила выйти в субботу за ту же ставку. Глебу не рассказала ни про кресло, ни про двенадцать тысяч. Потому что если рассказать, он спросит: ты что, собираешься уходить? А она не знала ответа на этот вопрос. Проще было не произносить его вслух. За последние годы они с Глебом здорово в этом поднаторели.
***
Тихон предложил постоянную работу в ноябре.
- Три дня в неделю. Полставки. Дальше посмотрим по выручке.
Марина приехала домой с этим предложением, как пять лет назад приезжала с бизнес-планом. Разница была в том, что теперь у неё была не папка с цифрами, а мятая записка в кармане и месяц работы, которая получалась.
Глеб выслушал. Снял наушник. Оба. Это случалось редко.
- Подвальная мастерская? Какого-то мужика с остановки?
- Он реставратор. У него клиенты.
- Марин, ты бросаешь нормальную работу ради стульев?
Она собрала контейнер с обедом на завтра. Помыла яблоко. Поставила его в пакет рядом с бутылкой воды, которая уже была в пакете, и рядом с салфеткой, которая тоже уже там была. Взяла телефон и написала Тихону: 'Не получится, извини'.
Тихон ответил через три часа: 'Ладно. Стул подождёт'.
Марина прочитала, закрыла чат и положила телефон на тумбочку. На потолке дрожал блик от проезжающей машины. Блик скользнул по стене и пропал.
***
Салон закрылся в феврале.
Хозяйка позвонила во вторник, в семь утра, когда Марина ещё чистила зубы.
- Марин, я переезжаю. Салон не тяну. С первого марта всё.
Марина сплюнула пасту, вытерла рот и сказала:
- Понятно.
Положила телефон на стиральную машину и посмотрела на себя в зеркало. Глаза красные, волосы собраны криво, резинка соскальзывает. На кафеле за её спиной чернело пятно от сырости, которое они с Глебом три года собирались вывести и не вывели.
Глеб пил кофе на кухне. Марина села рядом.
- Салон закрывается.
- Найдёшь другой.
Он сказал это тем же голосом, каким просил передать соль. Три слова. Без паузы, без поворота головы. Марина посмотрела на его затылок и почувствовала, как сжимаются пальцы под столом. Злость была не на него. На себя. Потому что три месяца назад написала Тихону 'не получится', и теперь ей было неловко звонить.
Неловкость, вообще-то, смешная причина, чтобы не менять жизнь.
После обеда она открыла шкаф. Нашла зимнюю куртку. Между подкладкой и карманом. Записка Тихона лежала там с октября. Бумага помялась, чернила не выцвели.
Улица Тополиная, дом четыре. Семь цифр после кода.
Она набрала номер. Длинные гудки. Один. Два. Три.
- Алло?
- Тихон, это Марина. Автобусная.
Пауза. Два удара в рёбра изнутри.
- Стул ещё стоит, - сказал Тихон. - Заходи.
***
Пять лет. Это много, если считать днями. И мало, если вспоминать одним куском.
Мастерская на Тополиной стала 'Тихон и Марина' через год. Ещё через два Марина открыла своё направление и арендовала отдельный зал в соседнем доме. Тихон приходил по четвергам, приносил кофе в термосе и жаловался на поставщиков фурнитуры. Иногда приносил печенье, сухое, из пачки, явно купленное в ларьке через дорогу.
С Глебом они разъехались через полтора года после того звонка. Без крика, без дележа, без длинных разговоров. Глеб забрал компьютер, три полки книг и кофемашину. Марина осталась в квартире с кошкой, которую завела в первый месяц работы с Тихоном.
Кошку звали Семёрка. Потому что семь минут.
Они с Глебом переписывались раз в две-три недели. Он присылал фотографии нового офиса, вид из окна. Она отвечала коротко. Злости не было. Было что-то другое, похожее на чувство, когда находишь старую вещь в шкафу и не знаешь: выбросить или оставить. И оставляешь. И не трогаешь.
***
Октябрь. Ровно пять лет.
Марина шла мимо той самой остановки. Стекло заменили, кленового листа на нём, конечно, не было. Лавка та же, зелёная, с облупившейся краской на левом подлокотнике. Она села.
Телефон зазвонил. Глеб.
- Марин, а почему ты тогда вернулась за телефоном? В тот день, когда опоздала.
Она посмотрела на лавку. На то место, где пять лет назад Тихон обтёсывал ножку стула.
- Не знаю. Привычка. Боялась пропустить звонок.
- И кто звонил?
- Никто. Ни одного пропущенного за весь день.
В трубке было слышно, как у Глеба работает кофемашина. Та самая.
- А если бы ты не вернулась?
Автобус подъехал к остановке, открыл двери. Марина не встала.
- Тогда бы я приехала вовремя.