В деревне Макарыча звали не иначе как Чокнутым. Мужик он был безобидный, непьющий, сухой как жердь, с выцветшими, по-детски ясными глазами. Всю жизнь проработал пастухом. Но была за ним одна странность: Макарыч с коровами разговаривал. И свято верил, что они ему отвечают.
Бывало, выгонит стадо на заливные луга, сядет на пенек, закурит «Приму» и начнет:
— Ну чего ты, Зорька, вздыхаешь? Опять тебе слепень в вымя впился или овод житья не дает? Иди сюда, полынью оботру.
А Зорька, огромная рыжая корова с тяжелым выменем, подойдет, ткнется мокрым носом ему в плечо и прогудит что-то утробное, протяжное.
— Вот и я говорю, лето нынче жаркое, — кивал Макарыч, словно понял каждое слово.
Деревенские над ним потешались.
— Макарыч! — кричали мужики от сельпо. — Чего там по коровьему радио передают? Дождь-то будет?
— К вечеру будет, — серьезно отвечал старик. — Пестрянка сказала, у нее копыта ломит.
Мужики гоготали, крутили пальцем у виска. А вечером, как по часам, небо затягивало свинцом, и на сухую землю обрушивался ливень. Но это списывали на совпадение. «Дурак, он и есть дурак», — резюмировали бабы.
Макарыч не обижался. Он людей не то чтобы не любил — он их не понимал.
— Человек, он ведь как? — рассуждал Макарыч, поглаживая шею старой черной коровы Ночки. — В глаза тебе улыбается, а за пазухой камень держит. Человек соврать может, предать может. А корова — она честная. Она тебе молоко дает, жизнь дает. У них, Ночка, душа есть. Только слова им Бог не дал, чтоб они ими, как люди, не пакостили.
Беда пришла в августе, когда жара стояла такая, что воздух над тайгой дрожал, как кисель.
Макарыч пас стадо далеко от деревни, у Черного ручья. Место глухое, ни связи, ни дорог толком — одна лежневка старая.
Ближе к полудню из леса вынырнул тонированный УАЗик без номеров. Из машины вылезли двое. Крепкие, стриженые, в камуфляже. Глаза холодные, цепкие. Из тех, кто по тайге промышляет не шишкой да ягодой, а тем, что плохо лежит. Скотокрады. В тот год они по соседним районам здорово прошлись, а теперь, видать, и сюда добрались.
— Здорово, дед, — сплюнул сквозь зубы тот, что постарше, с тяжелой челюстью. — Жарко, да?
Макарыч встал с пенька. Сердце как-то сразу нехорошо сжалось.
— Здоровались, — тихо ответил он.
— Короче, дед. Дело такое, — второй, помоложе, достал из багажника толстую веревку. — Нам мясо нужно. Мы вон ту телочку забираем, молоденькую. И бычка. Ты, главное, не суетись. Скажешь в деревне — волки задрали или в болото ушли. А это тебе на молчание.
Он кинул Макарычу под ноги скомканную пятитысячную купюру.
Макарыч побледнел. Телочка была Манька, сирота, он ее с соски сам выкормил.
— Не дам, — голос старика дрогнул, но он шагнул вперед, загораживая Маньку. — Это не мое. Это людское. Да и живые они. Не дам резать.
— Ты че, старый, белены объелся? — оскалился старший. Он шагнул к Макарычу и тяжело, с оттягом ударил его в грудь.
Старик отлетел в сухую траву, больно ударившись затылком. В груди перехватило дыхание. Молодой засмеялся и пошел к стаду, на ходу делая петлю из веревки.
И тут Макарыч понял: убьют. И его прибьют тут же, в канаве, и животину уведут. Помощи ждать неоткуда. До деревни семь километров.
Он приподнялся на локтях. Изо рта сочилась струйка крови — прикусил губу. Макарыч посмотрел на стадо. Сорок голов. Сорок огромных, сильных зверей, которые сейчас мирно жевали жвачку, не обращая внимания на суету.
Макарыч набрал в грудь воздуха и издал странный звук. Это был не крик, не свист. Это был низкий, гортанный, вибрирующий стон, похожий на зов трубы. Так он никогда при людях не делал. Так он разговаривал с ними, когда они оставались одни в тайге.
— Ночка... — хрипло выдохнул он. — Сестры... Беда.
То, что произошло дальше, скотокрады потом, напившись в сельпо соседнего района, рассказывали со слезами и трясущимися руками, но им никто не верил.
Сорок коров одновременно перестали жевать. Хруст травы разом смолк. Наступила мертвая, звенящая тишина.
Молодой с веревкой остановился, удивленно озираясь.
Огромная черная Ночка, вожак стада, медленно повернула тяжелую рогатую голову. Она посмотрела на скотокрада не тупым коровьим взглядом, а осмысленно. Тяжело. Страшно. Из ее ноздрей вырвался пар. Она коротко, басисто мыкнула.
И стадо пошло.
Сорок коров, весом по полтонны каждая, не побежали в рассыпную. Они выстроились плотным полукругом и медленно, шаг за шагом, начали надвигаться на чужаков.
Они шли молча. Только глухо ухала земля под тяжелыми копытами, да раздавалось тяжелое, синхронное дыхание двадцати тонн литых мышц. В их глазах не было страха. В них была первобытная, темная сила, защищающая своего вожака — маленького, избитого старика в старой фуфайке.
— Эй... вы че... — попятился молодой, роняя веревку. Лицо его стало белым как мел.
Стадо ускорило шаг. Лес рогов опустился ниже. Кольцо сжималось.
У старшего сдали нервы. Животный, первобытный ужас накрыл его с головой. Одно дело — пугать беззащитного деда, другое — стоять перед стеной разъяренных животных, которые ведут себя как организованная армия.
— В машину, сука, в машину!! — заорал он, срывая голос.
Они запрыгнули в УАЗик так быстро, как никогда в жизни. Мотор взревел. Машина, буксуя в грязи и раскидывая комья земли, рванула прочь, петляя по лежневке, словно за ней гнался сам дьявол.
Макарыч лежал в траве. Грудь болела невыносимо, каждый вдох отдавался острым жжением. Он смотрел в высокое, выцветшее от зноя северное небо и слушал, как стихает вдали надрывный вой мотора.
Пыль над дорогой медленно оседала.
Над Макарычем нависла тень. Он скосил глаза. Это была Ночка. Старая корова стояла над ним, тяжело дыша. В ее больших, темных глазах с длинными ресницами плескалась такая бабья, понимающая тоска, что у старика защемило сердце. Она наклонила массивную голову и осторожно, мягкими шершавыми губами ткнулась ему в щеку. Дыхнула теплом, парным молоком и клевером.
Следом подошла Манька, та самая телочка-сирота. Робко лизнула Макарыча в сбитую в кровь руку.
Стадо больше не стояло боевым порядком. Коровы медленно расходились по поляне, возвращаясь к своему прерванному занятию — щипать траву. Словно и не было этих пяти минут первобытного, звериного единения. Словно они снова стали просто скотиной. Но Макарыч знал правду.
Он с трудом сел, опираясь на ствол березы. Вытер кровь с подбородка рукавом фуфайки. Посмотрел на пятитысячную бумажку, валявшуюся в пыли. Сплюнул, поднял ее двумя пальцами, как какую-то гадость, и сунул в карман — председателю отдаст, пусть на ремонт клуба пустит.
— Спасибо вам, бабоньки, — прохрипел Макарыч, гладя Ночку по крутому боку. — Спасибо, родимые. Не выдали старика.
В деревню стадо вернулось засветло, по расписанию. Коровы шли сытые, тяжелые, лениво помахивая хвостами. Макарыч брел позади, прихрамывая и держась за ребра.
У околицы его встречали бабы с ведрами да мужики, вышедшие покурить перед ужином. Увидев лицо пастуха — в ссадинах, с запекшейся на губе кровью — заахали.
— Макарыч, батюшки! Что стряслось-то? — всплеснула руками продавщица Нинка. — Медведя, что ль, встретил? Или с пенька своего навернулся?
Мужики подошли ближе, с любопытством разглядывая старика.
— Ограбили, поди? — усмехнулся кто-то. — Кому ты нужен-то, Чокнутый?
Макарыч обвел взглядом односельчан. Посмотрел на их лица — обычные, вроде не злые, но какие-то пустые, закрытые суетой да бытом. Рассказать им? Рассказать, как люди хотели убить, а «бездушная скотина» стеной встала, чтобы защитить человека?
Не поверят. Засмеют. Скажут: совсем старик умом тронулся на жаре, сказки плетет.
Макарыч тихо, как-то по-детски светло улыбнулся.
— Да так... — он махнул рукой. — Оступился в овраге. Корень там старый, вот и полетел тормашками. Ничего, до свадьбы заживет.
Он развернулся и пошел к своей покосившейся избе. А за его спиной мычали коровы, расходясь по своим дворам. И в этом мычании старику слышалось то, чего никогда не смогли бы понять люди, стоявшие у сельпо.
Человек — он ведь венец творения, это верно. Да только венец этот часто ржавеет от злобы и жадности. А душа — она не в паспорте прописана и не человеческим языком измеряется. Она там, где есть любовь, преданность и готовность встать за своего до конца. И иногда, чтобы увидеть эту душу, нужно просто посмотреть в глаза старой корове.