Я сижу на подоконнике, подобрав ноги к груди, и смотрю, как за окном мартовский снег сменяется дождем. В комнате пахнет корицей — это остывает чай, к которому я так и не притронулась. В моей голове, словно радиопомехи, звучит фраза, которую я боюсь произнести вслух. Я хочу ребенка. И я до ужаса, до холодных ладоней, до спазма где-то под сердцем боюсь его появления.
Мне тридцать один. В моем окружении есть два непримиримых лагеря. «Счастливые заложники материнства» утверждают, что я трачу свою жизнь впустую, откладывая «главное». Вторые — убежденные чайлдфри — презрительно кривятся, говоря, что размножение — это биологическая программа для тех, кто не нашел смысла в свободе. Но я не вписываюсь ни в одну из этих идеологий. Я застряла где-то посередине. В пространстве амбивалентности, где желание и страх сплелись в такой тугой узел, что разорвать его, не потеряв часть себя, кажется невозможным.
Синхронизация с бездной
Моя подруга Лиза, мать двоих сорванцов, любит повторять: «Рожать нужно, когда внутренний зуд становится невыносимым. Когда матка буквально требует оплодотворения». Я слушаю её и пытаюсь сканировать свои ощущения. Моя матка молчит. Она не требует. Она ведет себя как напуганный зверек, забившийся в угол моей брюшной полости.
Но при этом я ловлю себя на странных вещах. В торговом центре я могу зависнуть на полчаса перед витриной с крошечными кедами. У них такая нелепая, несерьезная подошва, что у меня предательски щиплет в носу. Я с умилением смотрю видео, где огромный пес терпит, пока младенец дергает его за уши. Я хочу этого. Хочу этого тактильного тепла, этого смеха, этого чувства, когда ты становишься для кого-то целой вселенной.
Но стоит мне представить не только кеды и смех, а всю картину целиком, я проваливаюсь в бездну.
Как-то вечером мы сидели на кухне у моей сестры Кати. Катя — философ по образованию и мать поневоле. Её сыну Егору три года, и это маленький тайфун, сметающий все на своем пути.
Пока мы пытались пить вино, Егор четырежды уронил стул, разрисовал зеленкой кота и в истерике требовал дать ему бензопилу (игрушечную, но от этого не менее шумную).
Я смотрела на Катю. Под её глазами залегли фиолетовые тени, а волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбились седые нити, которых год назад еще не было.
— Кать, а если честно? — спросила я, перекрикивая рев сирены. — Ты счастлива?
Она посмотрела на меня мутным взглядом и ответила фразой, которая врезалась в мою память намертво:
— Знаешь, Ань, говорят, что дети — это цветы жизни. Но никто не предупреждает, что эти цветы нужно поливать собственной кровью и спать на удобрениях из своих нервов.
В этот момент Егор подбежал к ней и с размаху влепил ладошкой по лицу. Просто потому, что перевозбудился. Катя не закричала. Она аккуратно перехватила его руку и устало сказала: «Нельзя бить маму, котенок». И в этом жесте, в этой тусклой покорности было столько отчаяния, что мне стало душно.
Я вышла на балкон подышать.
Вот так выглядит материнство без фильтров. Это не только «любовь с первого взгляда», но и «раздражение с первого крика». И я боюсь, что этой любви во мне окажется меньше, чем раздражения. Я боюсь стать Катей, которая когда-то писала блестящие эссе о Канте, а теперь мечтает только о восьмичасовом сне и тишине.
Хор доброжелателей
Самое страшное в этих сомнениях — не сами чувства, а вакуум, в котором ты существуешь. Потому что общество требует от женщины однозначности. Ты либо хочешь «л я л е ч к у» и у тебя горят глаза, либо ты бездушная карьеристка с пустой утробой. Права на «я хочу, но боюсь» у нас просто нет.
На прошлой неделе я ездила в гости к маме. Это отдельный вид психологической пытки.
— Анечка, ну когда уже? — мама наливала борщ с видом великомученицы. — Твои яйцеклетки не вечны, ты же врач, ты должна понимать.
— Мам, я сомневаюсь. Честно. Это же навсегда. Это не котенок, которого можно пристроить.
— Какие сомнения?! — она всплеснула руками так, что капли борща упали на скатерть. — В наше время никто не сомневался! Вышла замуж — рожай. Организм сам знает, что делать. А ты все думаешь, анализируешь... Вот родишь — и все пройдет!
В этом диалоге, как в капле воды, отражается пропасть между поколениями. Мама не понимает, что «все пройдет» — это и есть мой главный страх. Я боюсь, что «пройдет» я сама. Моя личность, мои желания, моя форма тела, мой уклад жизни — все это канет в Лету, сменившись ролью «мама».
Я пытаюсь объяснить:
— Мам, а вдруг я не справлюсь? Вдруг я буду плохой матерью? Сейчас другое время. Ты видела, сколько информации? Нужно правильно развивать, не травмировать, и при этом не забыть о себе, и зарабатывать, и выглядеть...
— Глупости! — мамин голос звенит металлом. — Животные рожают и не боятся. А ты — человек! У тебя муж есть, квартира, что еще надо?
Я отвожу глаза. Муж. О да, мой муж Антон — это отдельная глава моей амбивалентности.
На следующий вечер после маминого разноса я лежала в кровати и смотрела в потолок. Антон переворачивал страницы книги, но я чувствовала, что он не читает, а ждет продолжения разговора.
— Тош, а что, если я не захочу? — прошептала я.
Он отложил книгу и повернулся ко мне. В полумраке спальни его глаза казались совсем черными.
— В смысле, не захочешь? Вообще? — спросил он.
— Я не знаю! — меня прорвало. — Я хочу хотеть, понимаешь? Но когда я представляю, что внутри меня растет человек, что он будет сосать мою грудь, что я буду привязана к нему 24/7, что мой мозг усохнет в декрете, что мы перестанем заниматься сексом, потому что я превращусь в обслуживающую функцию... Мне становится физически страшно. Как перед прыжком с высоты.
Антон молчал долго. Он вообще у меня молчун. Потом он сказал фразу, которая могла бы разрушить наш брак, но вместо этого спасла его:
— Ань, я тоже боюсь.
Я приподнялась на локте. Он продолжил:
— Я боюсь, что мы родим его, а мир окажется дерьмом. Боюсь, что я буду мало зарабатывать. Или что ребенок родится больным. Или что я умру молодым и оставлю тебя одну с ним. Но самое странное... — он запнулся. — Я боюсь, что если мы не родим, то через двадцать лет мы проснемся в идеально чистой, тихой квартире и поймем, что нам некого любить. Кроме друг друга. А этого может не хватить.
В этом весь Антон. Он редко говорит, но если уж скажет, то в самое сердце.
Мы замолчали. В тишине спальни стало слышно, как тикают бабушкины ходики на кухне. Я думала о том, что он прав. Наш страх — это не отсутствие желания. Это присутствие чего-то большего — гиперответственности. Мы слишком сильно понимаем, что ребенок — не проект и не игрушка, чтобы относиться к этому легко.
Разговор с той, кто не пришла
Есть один диалог, который я веду чаще всего. Это безмолвная беседа с моим нерожденным ребенком. С девочкой или с мальчиком, которые не имеют лиц, но имеют право голоса в моей голове.
В самые тяжелые дни, когда депрессивные качели уносят меня в минус, я закрываю глаза и обращаюсь к этой пустоте:
«Прости меня. Прости, что я колеблюсь. Мир, в который ты хочешь прийти, залит новостями о войнах и катастрофах. У нас в стране кризис, экология катится к черту, а люди разучились быть добрыми. Ты будешь страдать здесь. Ты будешь болеть, разбивать коленки, влюбляться безответно. Ты увидишь смерть своих близких, в том числе и мою. И ты неизбежно спросишь меня: зачем ты родила меня в этот ад? И я не буду знать, что ответить».
Но иногда, когда я иду по весеннему парку и вижу, как распускаются почки, внутренний голос звучит иначе. Он становится мягче, почти игривым.
«Ну же, — шепчет он голосом, похожим на мой, только младше. — Ты боишься потерять фигуру? А я нарисую тебе тысячу открыток. Ты боишься шума? А я спою тебе песенку, которую ты сама забыла. Ты боишься не справиться? А я прощу тебя за все ошибки, если ты будешь меня обнимать. Просто обнимай меня чаще, и мы прорвемся».
Этот диалог сводит с ума. Я как будто разорвана на две части. Одна часть хочет сохранить тело как храм собственного комфорта. Другая готова превратить это тело в колыбель, в молочную ферму, в мягкую подушку для беззащитного существа. И это не шизофрения, это современная женская суть.
Кризис клетки
Недавно я прочитала у одной писательницы гениальную метафору. Беременность — это похоже на то, как если бы ты решила отрастить дополнительный орган. Не тот, что внутри, а снаружи. Представь, что у тебя вырастает третяя рука. Она прекрасна, эта рука, ты её любишь. Но она всегда с тобой. Сначала все будут ею восхищаться, а потом, через пару месяцев, перестанут помогать. Ты будешь везде таскать её сама. В метро, в магазин, в ванную. Ты не сможешь положить её в кроватку и уйти пить кофе с подругой. Даже когда она вырастет и окрепнет, ты все равно будешь всегда о ней думать. Фантомные боли в душе — самая страшная плата за материнство.
Мой страх — это страх потери контроля.
Есть ли у меня право сомневаться? Общество говорит «нет». Религия говорит «это твой долг». Инстаграм показывает отретушированных мадонн в шелковых платьях, кормящих идеальных ангелочков в стерильных интерьерах. Но жизнь — это не инстаграм.
На днях я столкнулась в поликлинике с женщиной лет сорока пяти. Мы вместе стояли в очереди к терапевту. У нее на руках орал младенец, явно поздний ребенок. Не от хорошей жизни, как потом выяснилось.
— Не бойся, — сказала она мне, хотя я ей ничего не рассказывала. Просто она увидела, как я смотрю на ребенка — с дикой смесью ужаса и голода. — И рожать не бойся, и не рожать не бойся. В любом случае пожалеешь.
Я усмехнулась такому «ободрению».
— Это самый ужасный совет в моей жизни.
— Это не совет, — она переложила орущий сверток с левой руки на правую. — Это правда жизни. С детьми плохо, без детей — плохо по-другому. Выбирай то «плохо», которое тебе по зубам.
Я смотрела, как она укачивает ребенка, и впервые за долгое время улыбнулась своим страхам. Выбирай то «плохо», которое тебе по зубам. Может быть, мое желание родить — это вовсе не желание счастья. Может быть, это желание прожить опыт. Самый сложный, самый выматывающий, но самый настоящий опыт из возможных.
Финальный акт
На часах уже далеко за полночь. Чай остыл окончательно. Я спускаю ноги с подоконника, иду в спальню. Антон спит, раскинув руки, и храпит. На его лице морщинка, которую я так люблю. Я ложусь рядом, прижимаюсь к его теплой спине.
Я знаю, что утром страх не исчезнет. Он снова накроет меня, как только я увижу новости или столкнусь с чужой истерикой в супермаркете. Но сейчас, в этой тишине, я даю себе разрешение.
Разрешение бояться. Разрешение хотеть. Разрешение быть живой, противоречивой, сложной системой.
Мама говорит, что раньше не сомневались. Это неправда. Сомневались всегда. Просто молчали. Просто не было слов «амбивалентность», «послеродовая депрессия», «детоцентризм». Был лишь глухой ужас, загнанный внутрь.
Я думаю, что истинная смелость сейчас — не бездумное зачатие «потому что часики тикают». И не воинствующий отказ от деторождения «потому что мир говно».
Истинная смелость — это дать жизнь новому человеку не из чувства долга, а из жадности. Из жадности до новых смыслов, до новых оттенков любви, до возможности пройти этот путь, даже зная, что на нем будут пропасти и колючий кустарник. Я хочу встретиться со своим ребенком не потому, что я «должна», а потому что мне интересно посмотреть ему в глаза и узнать, какой он.
Делает ли это меня плохой потенциальной матерью? Нет. Это делает меня мыслящим человеком. Потому что только осознав глубину пропасти, можно по-настоящему захотеть построить через нее мост. Даже если этот мост будет шатким, даже если придется идти по нему с замиранием сердца.
Я кладу руку на свой пока еще плоский живот. Я ничего не обещаю. Ни этой нерожденной душе, ни миру, ни мужу.
Я просто дышу. И в этом дыхании есть и страх, и предвкушение.
И пока есть это «и», я все еще живу по-настоящему.