Закон о тоске по правильным словам
Пролог. Флешбек. 1987 год. Школа № 45, город Мытищи.
Клара Ивановна, учительница английского языка, стояла у доски с указкой, как цензор с ножницами. На доске было написано: «… apple is … fruit». Нужно было вставить артикли. Анатолий Семиреченский, толстый мальчик в отглаженной школьной форме, стоял лицом к классу и чувствовал, как затылок горит от взглядов одноклассников.
— Ну, Семиреченский, — Клара Ивановна говорила с лёгким пришепетыванием, от которого её английский казался ещё более недосягаемым. — Какой артикль нужен перед «apple»? Определённый? Неопределённый? Может, нулевой?
Анатолий молчал. Он знал правило, но оно ускользало, как ртуть. «The apple — определённый? Но яблоко — одно из многих. Значит, неопределённый? An apple. А после слова is — a fruit? Или the fruit, потому что это уже конкретное яблоко?»
Клара Ивановна вздохнула. Вздох был тяжёлый, как железобетонная плита.
— Семиреченский, вы меня расстраиваете. Вы перепутали определённый артикль с неопределённым три раза подряд. Это не лечится. Это диагноз. Садитесь. Два.
Она поставила двойку в журнал. Красной ручкой. Анатолий сел. Одноклассники хихикали. Он поклялся себе, что когда-нибудь… он не знал, что именно, но точно «когда-нибудь».
---
Глава 1. Обед депутата (наши дни).
Анатолий Палыч Семиреченский сидел в кафе неподалёку от Думы — в том самом месте, где подают «это самое», но без лишнего пафоса. Обед был в разгаре. Борщ со сметаной — хорош. Котлета по-киевски — спорная, потому что Киев, но вкусно. Компот из сухофруктов — отечественный, без примесей.
В какой-то момент его взор опустился на пластиковый ценник, стоявший на столе между солонкой и перечницей.
«Смузи — 200 рублей. Панкейк — 150 рублей».
Семиреченский замер. Челюсть его сделала небольшое, но отчётливое движение, как у человека, который только что проглотил осу.
— Да что же это за… — прошептал он, но тут же осёкся. Вокруг были люди. Однако внутренний монолог никто не отменял. И в голове депутата закипело.
«Смузи. Панкейк. Нельзя написать по-русски: коктейль и блинчик? Коктейль — французское, конечно, но оно уже прижилось. А блинчик — наше, родное. А тут — панкейк… тьфу».
Он с такой силой отодвинул ценник, что тот улетел на пол. Официантка обернулась, но депутат сделал вид, что поправляет салфетку.
«И ведь это только начало. Если в кафе уже такие словечки, то что творится в школах? Учат там всяким… артиклям».
Он доел борщ. Молча. Зло. С чувством, что сегодня он примет самый правильный закон в своей жизни.
К нему зашёл помощник, молодой человек с ноутбуком.
— Анатолий Палыч, у нас по повестке — поправки к закону «О защите русского языка от иностранных заимствований».
— Помню, — сказал Семиреченский, жуя зубочистку. — Помню, как меня в школе гнобили за английский. Клара Ивановна говорила: «Семиреченский, вы безнадёжны». А я теперь — депутат. У неё пенсия — три копейки. У меня — самобеглая повозка с мигалкой.
— Законопроект уже готов, — осторожно вставил помощник. — Запрет на иностранные названия в публичном пространстве.
— Этого мало, — сказал Семиреченский. — Надо глубже. Надо запретить сами слова. Английские, французские, немецкие. Пусть говорят по-русски.
— А как же те, кто продолжат употреблять иностранные слова? — спросил помощник, уже зная ответ.
— А тех, — депутат понизил голос до заговорщицкого шёпота, — мы рекомендуем отнести к иностранным агентам влияния. Не сразу. Сначала предупреждение. Потом штраф. Потом — пожалуйста, отмечайтесь с паспортом. Английский язык любишь? Получай отметочку.
Помощник сглотнул. Он любил английский.
— Заодно и названия переделаем, — продолжил депутат, воодушевляясь. — Компьютер — счислитель. Принтер — печатник. Ноутбук — коленотрон. Смартфон — умозвон. Офис — сидельня. Менеджер — управщик. Стартап — начаток. Кофе — бодряк (никаких латте, капучино — только чёрный бодряк с сахаром). Браузер — гляделка. Веб-сайт — паутинник. Интернет — всемирье. Айфон — яблочник (прямой перевод). Автомобиль — самобеглая повозка. Красиво? Красиво.
— А… инстаграм?
— А инстаграм заблокируем следующим законопроектом. Не отвлекайтесь.
Помощник записывал. По его лицу было видно, что он мысленно прощается с английским алфавитом.
— А музыка? — вдруг спросил депутат, и его лицо стало задумчивым. — Музыка — слово греческое. Как заменить?
— Может, «песнопение»? — робко предложил помощник.
— Нет, песнопение — про церковное. «Мелодия» — тоже греческое. «Лады» — из славянского, но лады — про инструмент. «Гудение»? Не звучит.
Депутат замолчал. Нахмурился. Почесал затылок. Потом встал, прошёлся по кабинету.
— А никак, — сказал он наконец. — Музыку не заменишь. Потому что музыка — это не слово. Это состояние. Она и так русская. Пусть остаётся.
Помощник облегчённо выдохнул.
— Всё, записали? Печатник, умозвон, коленотрон, сидельня, начаток, бодряк, самобеглая повозка, гляделка, паутинник. И музыку не трогать. Остальное — под замену.
---
Глава 1а. Голосование. Комитет по цифровой трансформации.
Через неделю законопроект вынесли на обсуждение профильного комитета. Представители цифрового блока читали документ лицами, которые одновременно хотят плакать, смеяться и кричать «караул».
— Анатолий Палыч, — осторожно начал председатель IT-комитета, молодой бородатый человек в очках без оправы. — Вы предлагаете заменить «репозиторий» на «склад исходников», а «коммит» на «вкладку с подтверждением»? А «Git» на «Хранилище версий с распределённым управлением»?
— А что вас не устраивает? Склад — русское слово. Исходники — тоже.
— Анатолий Палыч, — вмешалась депутат с планшетом, которую в кулуарах называли «цифровой феминисткой». — Мы, мягко говоря, удивлены. Многие компьютерные термины перевести невозможно. Не потому, что мы злые западники, а потому что эти термины — не просто слова. Это протоколы, названия библиотек, имена команд.
— А мы свои языки программирования напишем! Русские! Назовём «Рубильник» или «Берёста»!
— Рубильник — это электрический выключатель, — тихо сказал кто-то из зала.
— А мы и выключатель переименуем! В «прерыватель потока электронов»!
Старый профессор, ныне депутат, встал и сказал не повышая голоса:
— Анатолий Палыч, вы можете издать любой закон. Но процессор не переименовать. Технически это невозможно. Как приказать реке течь вверх.
— У нас есть импортозамещение! — вспылил Семиреченский.
— Есть. Процессор «Эльбрус», — кивнул профессор. — И он, кстати, тоже понимает английские мнемоники. Потому что так работает архитектура. Её можно только сломать.
Семиреченский покраснел. В его голове снова всплыла Клара Ивановна с указкой.
— Так вы за или против? — спросил он, обводя зал тяжёлым взглядом.
— Мы за чистоту языка, — ответила цифровая феминистка. — Но против маразма. А этот законопроект, извините, маразматический. Вы предлагаете загнать страну в 12 век.
Законопроект приняли в первом чтении формально — чтобы не обижать ветерана. Во втором — убили в подкомитете. Зато пресса успела погудеть, а интернет запомнил «самобеглую повозку» навсегда.
---
Глава 2. Кухня Бунши (два дня спустя).
— Ты слышал, Жорж? — Бунша сидел, поджав губу, и крутил в руках газету. — Наш дорогой депутат решил спасти русский язык.
— Слышал, — Жорж чистил огурец. — Коленотрон — это сильно. Особенно когда у тебя колени болят.
— А главное, он на слове «музыка» споткнулся. — Бунша усмехнулся. — Язык — живая ткань. Её нельзя перекроить приказом. Можно только задушить. А задушишь — получишь говорящих огурцов.
— И что нам делать?
— А ничего. Наблюдать. И хрустеть.
Бунша открыл банку, достал огурец.
— Знаешь, Жорж, маразм начинается в тот момент, когда человек называет принтер «печатником» и требует, чтобы все делали так же. Потому что он когда-то не выучил артикли.
— То есть не надо опускаться до маразма?
— Именно. Никогда. Ни ради идеи, ни ради мести, ни ради начальника, который хорошо пообедал.
— А что делать с теми, кто уже опустился?
— А их просто не слушать. Или слушать, но с огурцом.
Они хрустнули одновременно. За окном прогудела самобеглая повозка. Они не стали её переименовывать.
---
Эпилог. Иллюзия победы.
И хотя закон так и не приняли во втором чтении, шумиха вокруг него сыграла свою роль. Многие предприниматели — кто из осторожности, кто из желания выслужиться — начали менять вывески добровольно. «Смузи» исчезли с глаз, уступив место «коктейлям»; «панкейки» стали «блинчиками». Анатолий Палыч, глядя на это, почувствовал себя если не победителем, то как минимум пророком, чьи идеи витают в воздухе.
Post scriptum. Через месяц после громких дебатов.
Сварщик Василий Петрович шёл с работы мимо бывшего «МегаФона» (теперь — «Большой связи»), бывшего «Макдоналдса» («Вкусный дом») и бывшего «Старбакса» («Кофейная роща»). Вывески сияли новыми, русскими буквами. И хотя он ни слова не знал по-английски раньше, а теперь и подавно, он вдруг остановился, крякнул и сказал сам себе:
— Ну наконец-то. Наступило то, что должно было наступить. Теперь всё понятно.
Он, конечно, лукавил. Ему и раньше было понятно, где кофе, а где связь. Но ощущение «наконец-то» было приятным. Как если бы переименовали не вывески, а саму усталость от жизни. Он купил бодряк (бывший капучино) и пошёл дальше. А где-то в Думе Анатолий Палыч листал сводки и довольно улыбался. Чебурнет же сохранил этот эпизод в обучающей выборке: «Мера повышает лояльность нижних слоёв. Применять при необходимости отвлечь от реальных проблем».
---
(Огурец был съеден. Язык — не сломлен. Чебурнет — в замешательстве.) 🥒📖🚗
Конец.