Всё началось с пасты.
Не было ни громких скандалов, ни битой посуды. Не было даже криков. В их двухкомнатной квартире повисла та особенная тишина, которая бывает только у размолвленных супругов в час пик — когда один пытается работать из дома, а второй мечтает просто дожить до вечера.
Рома стоял у плиты и помешивал макароны. Варя сидела за кухонным столом с ноутбуком. Последние три дня они разговаривали с трудом с друг другом.
— Чайник кипит, — сказала Варя, не отрываясь от экрана.
— Я вижу, — ответил Рома, хотя чайник только начинал шуметь.
В этом "я вижу" и скрывалась первая трещина. Ей нужно было, чтоб он налил ей чай, потому что у неё совещание через минуту. Ему нужно было, чтобы она просто попросила нормально, а не констатировала факт.
Паста сварилась. Рома выключил газ, откинул макароны на дуршлаг, плеснул масла. Варя подняла глаза.
— Ты будешь есть прямо из кастрюли? — спросила она тоном, который он ненавидел — тоном воспитательницы в детском саду.
— А тебя это волнует?
— Нет, просто напомни, чья очередь мыть посуду?
Рома замер. Вопрос был риторическим, ядовитым. Он знал, что его — но Варя помыла тарелки утром. Однако в голове щёлкнуло что-то другое.
— Ты знаешь, Варь, — сказал он, отодвигая тарелку, — с тобой невозможно. Я не могу просто поесть. Я должен либо отчитаться о готовке, либо выслушать лекцию о кухонной гигиене, либо соревноваться, кто больше устал.
Она закрыла ноутбук. Её лицо побледнело — не от обиды, от холодного осознания. Потому что такие слова не мгновенно убивают любовь. Они высвечивают то, что уже мертво.
— Окей, — сказала Варя. Завтра я подам заявление.
— Что?
— Развод, Рома. Потому что я больше так не могу.
Он хотел усмехнуться, назвать это истерикой, но внезапно понял: она не шутит. И дело не в посуде. Дело в трёх годах, где "чайник кипит" всегда означало "я устала, помоги мне", а "я вижу" означало "отстань".
Подавали через госуслуги, на приём пришли только поставить подписи. Сотрудница, женщина с усталыми глазами за пластиковой перегородкой, машинально спросила:
— Причины?
— Не сошлись характерами, — ответил Рома.
— Бытовые разногласия, — ответила Варя.
— У вас есть несовершеннолетние дети? Имущество? — спросила женщина, не поднимая головы.
— Нет, — ответили они хором.
Была только кошка, которую Варя забрала. Был диван, на котором Рома последние полгода смотрел футбол до двух ночи, пока она спала в другой комнате. Даже не было посудомоечной машины — символ их последней большой ссоры. Он хотел дорогую, немецкую; она — компактную, потому что места мало. В итоге не купили никакую.
На выходе из здания Рома достал сигарету. Варя стояла в двух метрах, застегнув пальто до горла. Дул промозглый мартовский ветер.
— Ты как? — спросил он.
— Нормально, — ответила она. — теперь чай самой себе налью.
Он вздрогнул. Она улыбнулась — одними губами, без тепла.
— Варь, прости… Я не понял тогда, что ты просила помощи. Я думал, ты просто ноешь.
— А я, Рома, — сказала она, — не поняла, что ты просто хотел тишины. Я думала, ты меня разлюбил.
Секунду они стояли молча. Он сделал шаг в её сторону. Она покачала головой.
— Не надо. Мы теперь две привычки.
Она развернулась и ушла к парковке. Рома затушил окурок о край урны и побрёл к метро. Дома его ждала пустая квартира с одиноким диваном и гора грязной посуды за три дня — никто больше не просил его ничего помыть.
Стеклянная стена осталась там, в ЗАГСе. Но теперь она выросла и в их бывших сердцах — тонкая, прозрачная, неубиваемая, выстроенная из невынесенного мусора, несказанных "спасибо" и вовремя не налитого чая.