Зима сорок седьмого в Пинежье была не просто временем года — она была живым существом. В Верколе голод превращал людей в тени: глаза западали, кожа обтягивала черепа, а в домах воцарилась тишина — даже собаки перестали лаять, их съели первыми. Отец, Андрей, вернулся с фронта другим. Хромота на правую ногу была лишь видимой частью его увечья; внутри него поселился холод. Он часами мог сидеть в темноте, не зажигая лучины, и слушать, как за стенами избы шепчется метель.
Когда он предложил уйти за сорок вёрст в тайгу, мать заплакала. Она знала: те места в народе называли «Гнилым углом». Там не росли грибы, а птицы облетали верховой лес стороной.
В лесу отец начал меняться. Его зрение стало пугающе острым. Он уходил на охоту в безлунные ночи, когда даже кошка бы ослепла, и всегда возвращался с добычей. Тот зверь, которого мы съели в декабре, не был похож ни на одно животное. Его кожа была лишена шерсти, а суставы сгибались в обе стороны. Мясо на вкус напоминало что-то среднее между телятиной и рыбой, но после него в теле появилась странная легкость и... безразличие к холоду. Мы перестали мерзнуть, даже когда печь в избушке остывала до инея на стенах. Только младший, Мишка, плакал, утверждая, что мясо пахнет его умершим в 2018 году дедом Петром. Мы тогда лишь отмахнулись: ребенок бредил от истощения.
К июню небо над вырубкой стало белесым и мертвым. Мишка перестал выходить на поле. Он забивался под лавку, обнимал колени и шептал, что из леса за нами наблюдает «Долгий».
— Он высокий, выше сосен, — шептал брат, — и у него нет лица, только дыра, которая всасывает воздух.
Однажды ночью, когда отец уехал в колхоз, я проснулся от вибрации. Бревна избушки дрожали, словно кто-то огромный и тяжелый терся о них спиной. Послышался звук, от которого кровь заледенела: медленный, скрипучий вдох, просочившийся сквозь щели в дверях. Затем что-то тяжелое навалилось на крышу. Потолочные балки застонали под весом существа, и с них посыпалась труха. Я видел, как засов на двери начал медленно изгибаться внутрь комнаты, словно металл стал мягким, как воск. Мы с братьями сгрудились на полатях, сжимая в руках колуны. В ту ночь нас спасла молитва Мишки — он запел старую поминальную песню, и существо, издав звук, похожий на треск ломающегося дерева, спрыгнуло с крыши и растворилось в чаще.
Сцена с Егором была еще страшнее. Когда мы вошли в его избушку, я заметил на полу странную слизь — черную, маслянистую, пахнущую формалином и болотом. Полати были не просто сломаны, они были перекушены пополам, словно спички. Егора утащили через крохотное окно, которое было выбито вместе с рамой.
Той ночью, когда Тварь пришла в нашу вторую избушку, я увидел её лицо. В проеме двери, которую мы удерживали из последних сил, показалась не только рука. В узкую щель заглянул глаз. Огромный, лишенный век, с пульсирующим вертикальным зрачком, в котором отражалось пламя нашей керосинки.
— Пусти-и-и... — прохрипело существо. Голос был точной копией голоса пропавшего Егора, но звучал так, будто слова пропускали через ржавую мясорубку.
Когда я уронил лампу и избушка вспыхнула, огонь был странным. Он горел ярко-синим пламенем, пожирая не только мох, но и ту черную слизь, что существо оставило на пороге. В визге, доносившемся из-за двери, слышалось не страдание, а неописуемая ярость.
Отец, вернувшись, палил в темноту до тех пор, пока ружье не перегрелось. Когда он рассказывал про «обезьяну», он врал. Я видел его руки — они дрожали, и на ладонях были следы ожогов, которые он не мог получить в поле. Он знал, что это за тварь.
Картофель, собранный нами в сентябре, был необычным. Клубни были огромными, цвета запекшейся крови. Когда мы их разрезали, из сердцевины сочился густой сок. Этот урожай кормил нас десять лет, но за это пришлось платить. Сосед Иван ослеп через год, а мой отец до самой смерти в 1970-х разговаривал с кем-то невидимым, ктостоял у него за спиной.
Делянка теперь заброшена. Но местные говорят, что если зайти в Гнилой угол в сентябре, можно услышать топот коня Ивана и тихий, вкрадчивый голос Егора, зовущий тебя из глубины леса... обещая, что ты никогда больше не будешь знать голода.