…и, торжествуя, сделал зло невинной девушке.
Нас, работников завода, послали осенью в колхоз помогать ленящимся колхозникам молотить пшеницу. В воскресенье – танцы в деревенском доме культуры. Опасно. Можно нарваться на ревность местных. Чтоб поменьше рисковать, я выбрал целью своих домогательств дурнушку. Успешно. Никто за неё не вступился, и я пошёл её провожать. Дурак потому что. Было ясно, что она невинная девушка и недотрога. Но меня понесло. И я поплатился ночью без сна. – Жила она не в деревне, а на хуторе. Далеко. Наконец, пришли. Прошусь оставить ночевать. Предлагает в сарай на сене. Зову и её. Отказывается. Ну, я не отстаю. Тискаю, целую. – Она сдаётся и ведёт меня в избу. Ни зги не видно. Сели. Оказывается, на кровать. Ну, продолжаю зацеловывать и лапать. – Ложится и кладёт рядом меня. И! Я оказываюсь между нею и её сестрой. Младшей, спящей. Плюс – слышу, что в этой же комнате сопят родители. – Полный атас! – Шопотом прошу её вывести меня. Она выводит в кухню, а сама юрк обратно. Смотрю – уже светает. И! Слышу, идёт в кухню её отец – проверять, не вывела ли дочь котого-то. – Я – неслышно – за дверь, которую он медленно открывает. – И мне почему-то совершенно не страшно. – Почему? – Потому что я вижу в сумерках, где выходная дверь. Если что, я дядю толкну, сам – в дверь, и – был таков. – А он недостаточно высунулся. Меня не увидел. Дверь закрыл и пошёл досыпать. Я же – во двор. Там меня облаяла собака, которая в начале ночи, при подруге, молчала. Перепрыгнул через забор. И засвистел что-то бравурное. Плюя, что отец же услышит, и будет дочери нагоняй.
Этакий демонист.
Удача же: ушёл непобитый.
Вспомнил этот случай в связи с такой картиной.
Тинторетто. Вулкан обнаруживает проказы Венеры и Марса. 1551–1552.
Название запутывает. Как раз наоборот. Марс спрятался под столом. Вулкан его не замечает. А он глуховатый (от грохота молота об наковальню). Не слышит, что Марса облаивает собачка. И не в себе ещё и потому, что жену застал голой и её восхотел взять немедленно.
Осмеяно половое влечение как таковое. Которое к тому времени пребывало на пике общественной проблематики в Западной Европе и в Италии особенно. Ибо в ней начал прорезываться капитализм. И предпринимателям нужна была свобода, а не средневековое чуть не ежечасное вмешательство Церкви во внутреннюю жизнь. Пик был третьей волны. Первый ознаменовался искусством в стиле Раннего Возрождения (персонажей раздели), второй, скрытый от нас искусствоведами, – искусством в стиле, названном Лосевым обратной стороной титанизма (схематическое изображение половых органов самих по себе), третий – со стилем маньеризма (в цвете или в рисунке гипертофирование для выражения крайнего отчаяния). Третий стиль на уровне, который я называю идеостилем, раздвоился. Один (Микеланджело его знамя) выражал наикрайнейшее отчаяние от безнравственности католической церкви. Духовный идеостиль. Рисуночный. В религии подхваченный Реформацией. Другой (идеостиль телесный, скажем так, цветастый) – такое же отчаяние от противоположного. От свирепствования Контрреформации. В Венеции (где жил Тинторетто) угнетали мирян анабаптисты и иезуиты.
Тинторетто технически нравились оба стиля. Но его тянуло выражать духовный идеостиль. И вот он для отрицания телесной мерзости людской взял у Микеланджело утрирование телес, а цветовому буйству Тициана применил духовный девиз: «И это во благо», – рисуя цветасто и размашисто (грубо, грубо говоря).
А сюжетно – против того, что в подобной сцене выразил Овидий.
Тот был за духовную вседозволенность. И выражал её бегством, – по древнегреческой традиции, ужасавшейся Этим миром, в котором есть возможность каждому (даже богу), вдруг, стать рабом (из-за долга, например), – бегством в метафизическое иномирие, которое выражалось таким «корёжением» изображаемого, как красота, не существующая в действительности.
Вот текст Овидия. Красоту я помечу жирным шрифтом.
Но, наконец, начала говорить Левконоя:
«Я расскажу о любви лучезарного Солнца.
Было, сестрицы, и Солнце в плену у любви.
Солнечный бог раз увидел, как Марс и Венера
В страсти любовной слились. Удручённый немало,
Игрища их показал он Вулкану позднее.
Очень смутился Вулкан, даже духом упал.
В этот же день незаметные медные сети
Выковал мастер Вулкан, тоньше тоненькой нити.
И натянул их над балкой любовного ложа,
Дабы жену уличить в преступленье её.
Так и случилось. Пришли с обоюдным желаньем.
Ложе задвигалось. Сетка упала. Попались!
Двери Вулкан распахнул. И богов созывает.
И олимпийцы пришли. И смеялись сему.
Долго потом потешались над шуткою этой.
Долго Венера ответить хотела... И что же?
Фебу она отомстила. Желанье внушила
К юной красавице. То Левконоя была…».
Нет моральных границ тому, чем упивается Овидий как красотой. – Сверхчеловек эпохи античности.
И венецианцы середины 16 века такие же почитатели вседозволенности, как Овидий.
И Тинторетто это ненавистно до наикрайнейшей степени. Ему мало сюжетно осмеять не только Марса (засунув того под стол и заставив оттуда торчать головой в… шлёме), не только Вулкана (неуместно восхотевшего свою жену {раскрывает её, хоть она закрывается, некрасиво выглядящего в отражении в зеркале и собирающего осуществить половой акт под взглядом могущего проснуться Купидона}), не только Венеру (сделав ту просто некрасивой).
Он ещё и в постановочный свет (мало, что не возрожденческий – уличный, отовсюду) внёс абсурд: тот не из окна, что левее центра картины, – тот из-за левой рамы картины. Как и Микеланджело, от ненависти к превалированию телесного удлинявшего тела, Тинторетто в росте Венеры сделал больше 8-ми голов, что норма. Образ похотливости. Ненависть к самой материальности выражена и в технике prestezza.
Можно буквально посчитать, во сколько мазков сделан шлем Марса.
Или правая рука Вулкана в его отражении в зеркале.
Это был плевок в технику Тициана, воспевавшего симфониями цвета (и соответствующим числом мазков) победу телесного в благом для всех сверхбудущем (без инквизиции).
Правда, образ своего собственного идеала благого для всех сверхбудущего – стеклянного сосуда на подоконнике (символе чистоты и антителесности) Тинторетто тоже дал считанными несколькими мазками.
16 апреля 2026 г.