Я не неудачник. Я коллекционер.
Мне почти 30. Я снова поверил аферистке и потерял всё...
Глава 4.
29 лет, или искусство падать лицом в грязь и видеть в этом знаки.
Мне было двадцать девять. Почти тридцатник. Цифра, которая пугала и манила одновременно. По паспорту — взрослый мужик. В душе — всё тот же запутавшийся мальчик с гусеницами, только теперь с похмельем по утрам и мозолями на сердце.
И именно в этом возрасте я умудрился потерять всё: работу, деньги и веру в то, что хоть немного разбираюсь в людях.
Если бы в 2015 году существовал чемпионат по неумению разбираться в людях, Эдик Зайцев взял бы золото. Не тусклую бронзу, а жирное, ядрёное золото с гравировкой «За выдающиеся достижения в сфере розовых очков».
Ему было 29. Почти тридцатник. Цифра, которая пугала и манила одновременно. По паспорту — взрослый мужик. В душе — всё тот же запутавшийся мальчик с гусеницами, только теперь с похмельем по утрам и мозолями на сердце.
Работа-катастрофа.
— Эдик Викторович, вы опять сорвали дедлайн, — голос начальницы, Светланы Брониславовны, был похож на звук бормашины. — И, я так понимаю, вы опять кому-то помогали?
Она была права. Эдик работал менеджером по закупкам в небольшой торговой фирме. Работа была скучной до зубного скрежета, но стабильной. Проблема заключалась в том, что Эдик совершенно не умел говорить «нет». Он брал на себя задачи коллег, потому что «им же надо», ввязывался в авантюры, которые не сулили выгоды, и верил каждому слову поставщиков.
На прошлой неделе он заключил крупную сделку с новым партнёром — харизматичным и сладкоречивым Виталиком с золотыми зубами. Виталик обещал «эксклюзивные скидки» и «братскую поддержку». Эдик, как всегда, увидел в нём не мошенника, а «душу компании», хорошего парня, который, наверное, просто попал в трудную ситуацию. Он даже занял Виталику денег из своего кармана — до зарплаты. Двадцать тысяч. Последние.
Виталик, конечно, исчез. Вместе с товаром. Фирма понесла убытки.
Когда это вскрылось, Эдик не стал оправдываться. Он стоял в кабинете начальницы, красный как свёкла, и чувствовал, как внутри закипает лава. Его вспыльчивость, которая в обычной жизни пряталась под маской застенчивости, рванула наружу. Он швырнул папку с документами на пол. Не в истерике, а с какой-то холодной, отчаянной злостью на самого себя.
— Да, я идиот! — крикнул он так, что Светлана Брониславовна вздрогнула и поправила очки. — Я поверил! Потому что я человек, а не калькулятор! Потому что я думал, что в этом мире ещё можно верить на слово!
Его, конечно, уволили. В очередной раз. Выйдя на улицу с картонной коробкой в руках (кружка, кактус, блокнот с «идеями на миллион»), он почувствовал знакомый запах приближающейся депрессии. Как сырой подвал. Как старая футболка, которую пора стирать.
Любовь-катастрофа.
В тот же вечер он пошёл топить горе. Не в шумный бар, а в тихий сквер с бутылкой дешёвого вина. И там, на скамейке у фонтана, встретил её.
Её звали Вера. Она была похожа на актрису из французского кино: бледная, хрупкая, с огромными печальными глазами и дрожащими пальцами. Она курила тонкую сигарету и плакала.
Эдик, конечно, не прошёл мимо. Его встроенный радар «кому нужна помощь» зашкаливал.
— Что случилось? Вас обидели?
Вера рассказала душераздирающую историю. Муж-абьюзер, осталась без жилья, украли документы, нет денег даже на хлеб. Слёзы, искренние (как показалось Эдику), дрожь в голосе. Его мнимое, доброе сердце дрогнуло. Он видел не аферистку, он видел раненую душу, которую нужно срочно спасать.
Он повёз её к себе в съёмную квартиру-студию. Заварил чай с ромашкой (помнил мамину науку). Отдал ей свой свитер. Он сидел на краю дивана и слушал её монолог о несправедливости мира, и ему казалось, что он встретил родственную душу. Ту, которая его поймёт. Он ведь сам был жертвой, сам был вечно обманутым.
Они провели вместе неделю. Неделю, полную надежд, стихов Есенина (которых он не читал никому с 90-х) и его кровных трёх тысяч рублей, оставшихся после увольнения. Утром восьмого дня он проснулся в пустой квартире. Веры не было. Вместе с ней исчез его старый ноутбук, микроволновка и та самая заначка в книжке «Как перестать быть неудачником».
Эдик сидел на голом матрасе и смотрел на пустую полку. В груди сначала была пустота. Потом — ослепительная, бешеная вспышка гнева. Он не закричал. Он молча развернулся и ударил кулаком в стену. Раз, другой. Костяшки хрустнули, на дешёвых обоях остались кровавые разводы.
Это была его главная проблема: он не умел разбираться в чувствах. Ни в своих, ни в чужих. Свою доброту он путал с любовью, а чужую манипуляцию — с нежностью. Его вспыльчивость была лишь клапаном, через который выходил пар накопившейся боли.
Вера как диагноз.
Он снова упал. На самое дно. Тридцатник неумолимо приближался, а у него не было ни работы, ни денег, ни любимой. Только разбитые костяшки, разбитое сердце и старое пальто на плечах.
Но самое страшное — впервые за долгое время он не обвинял других. Он обвинял только себя. За свою тупую, безграничную доверчивость. За неспособность видеть в людях ложь. За то, что он, как заезженная пластинка, снова и снова проигрывает один и тот же мотив.
Он сидел на кухне, зализывая раны (в прямом смысле — перекисью водорода), и смотрел на город за окном. Почти 30. У других в этом возрасте семьи, дети, ипотека. А у него — талант притягивать катастрофы.
Но тут, в этой вязкой, беспросветной тишине, случилось чудо. Его старый друг, хронический оптимизм, которого он считал давно сдохшим, вдруг подал голос. Не бодрый и жизнерадостный, нет. Тихий, надтреснутый, но настойчивый.
«Ты упал, — сказал этот голос. — Хорошо. Отлично. Ты лежишь на дне. А теперь оглянись. Здесь, внизу, знакомый пейзаж. Ты тут уже был. Ты знаешь, где лежит фонарик. Ты знаешь, куда идти. Вставай. Просто встань. И иди. Потихоньку».
Эдик выдохнул. Он медленно, как старик, поднялся со стула. Подошёл к зеркалу. Увидел своё лицо: помятое, с кривоватым носом и синяками под глазами, но с всё ещё живыми, хоть и потухшими глазами. Глазами человека, который верит.
Он не знал, что будет завтра. Он не знал, чем платить за квартиру. Он не знал, сможет ли снова кому-то довериться. Но в одном он был уверен точно: он встанет. Снова. В тысячный раз.
Потому что он коллекционирует не только ценный опыт. Он коллекционирует свои падения. И каждое новое — лишь ступенька к тому, чтобы когда-нибудь, лет в 40, наконец понять, зачем он всё это прошёл.
"Говорят, что надежда умирает последней. Но мой опыт говорит: первой умирает гордость. А надежда — она просто засыпает. Иногда — чтобы набраться сил".
Продолжение следует...
Я не неудачник. Я коллекционер.