Окончание
Тамара села напротив, обхватила свою чашку обеими руками и стала говорить. Не сразу. Сначала пила чай мелкими глотками, глядя в окно, за которым козы бродили между жердей забора. Потом заговорила, негромко, с легким акцентом, ставя ударение иногда не на тот слог, как человек, для которого русский язык второй, а первый другой, с другой мелодией.
Зинаиду Кротову она знала с начала семидесятых, больше пятидесяти лет. Молодая Зинка пришла работать медсестрой в сельский ФАП сразу после медучилища, в двадцать один год. Умная, аккуратная, руки хирургические. Уколы ставила безболезненно, перевязывала быстро и чисто, с врачами не спорила, с пациентами была ласкова. Ее любили в селе. Первые пять лет — безупречная репутация. Потом началось другое. Тамара, тогда уже известная в округе травница, стала замечать. Кротова начала подрабатывать помимо ФАПа. Травяные сборы, настои, женские дела. Аборты нелегальные на дому по пятьдесят рублей при зарплате медсестры в сто двадцать. Приворотные зелья для баб, которые хотели вернуть мужей. Отвары от тоски для тех, у кого пили мужья. К ней ходили со всего района. Тамара не осуждала, сама делала похожее, только без абортов. Но Тамара видела то, чего другие не замечали. Кротова работала не только с безопасными травами. Она работала с ядовитыми.
— Аконит, белладонна, болиголов, чемерица, — перечислила Тамара, загибая пальцы. — Четыре растения. Все четыре растут здесь. Все четыре смертельны в малых дозах.
Зинка их собирала, сушила, хранила отдельно, не в ФАПе, дома.
— Я ее спросила однажды: зачем тебе аконит? Она засмеялась. Для мышей. Для мышей аконит не используют. Есть средства проще и дешевле. Она врала. И не скрывала, что врет.
Это было в семьдесят восьмом году. В восемьдесят девятом умер муж Кротовой, Виктор Петрович, сорок два года. Здоровый мужик, работал на пилораме, не пил, но бил жену. Это в селе знали все. Стены тонкие, крики слышно через два дома. Умер дома вечером после ужина. Диагноз — острая сердечная недостаточность. Фельдшер из района приехал, осмотрел, подписал заключение. Вопросов не было. Мужик, сорок два, тяжелая работа, бывает. Тамара тогда пошла к участковому. Не к Пахомову, к другому, прежнему, Семенову. Сказала прямо. Проверьте Кротову, муж мог быть отравлен. Семенов посмотрел на нее, как на сумасшедшую. Осетинская бабка с хутора обвиняет русскую медсестру в убийстве мужа? На основании чего? Интуиции? Отмахнулся. Дело не возбуждалось.
Кротова получила пенсию за мужа, дом, участок, хозяйство, продолжила работать в ФАПе, продолжила улыбаться.
— Зинка не ведьма, — сказала Тамара, ставя чашку на стол. — Ведьм не бывает. Ведьмы — это для тех, кто боится думать. Зинка — отравительница. Она убивает тех, кто ей мешает. Мужа, потому что бил, но потом ей понравилось. Не убивать — решать. Она решает проблемы. Для нее каждая обида — это задача, а убийство — это решение. Простое, чистое, окончательное. Забор — решение. Коза — решение. Публичное оскорбление — решение. Мелочи. Для нормального человека мелочи, которые забываются через неделю. Для Зинки — смертные.
— А куклы? — спросила Наталья.
— Куклы для себя. Ритуал. Она верит, что яд — это инструмент, а кукла — причина. Что без куклы яд не подействует. Это безумие. Тихое, аккуратное, педантичное безумие. Она не злая в обычном смысле. Она сломанная. Сломанная с детства или с молодости — не знаю. Но сломанная так, что починить нельзя. Это хуже, чем злость. Злость проходит. Безумия нет.
Наталья молчала. За окном козы жевали траву, собака спала у крыльца, облака стояли низко и неподвижно. Тихий хутор в предгорьях, где старая осетинка знала правду тридцать пять лет и молчала.
— Почему вы молчали?
Тамара посмотрела на нее прямо. Черные глаза. Без мигания, без стыда, без вызова.
— А кто бы поверил? Осетинская бабка с хутора? Против русской медсестры с сорокалетним стажем, ветерана труда, бабы Зины, к которой ходят лечиться, у которой берут молоко и помидоры? Я чужая, Наташа. Пришлая. Даже после пятидесяти лет здесь, пришлая. Она своя. Так устроено. Не только здесь, везде. Свой прав, чужой виноват. Пока свой не попадется с поличным, его не тронут. А Зинка не попадалась. Тридцать пять лет не попадалась. Потому что убивала чисто, тихо, медленно. Как хорошая медсестра. Без боли.
Тамара допила чай, поставила чашку.
— Но ты нашла шар. Корни вытолкнули. Дерево не знает про Зинку. Дерево растет. И выталкивает из земли все, что ему мешает. Шар мешал корням. Корни его подняли. Физика, биология, ничего больше. Но Зинка, она бы сказала, что это знак. Что земля забрала проклятие назад. Она верит в такие вещи. Верит и убивает. Одновременно. В этом весь ужас.
Наталья встала, поблагодарила. Тамара не встала. Осталась сидеть за столом, маленькая, сухая, неподвижная, как часть мебели. У двери Наталья обернулась.
— Тамара Казбековна, вы готовы повторить это следователю? Под протокол?
Тамара молчала несколько секунд. Потом кивнула. Одним коротким движением, как ставят точку. Готово. Пятьдесят лет молчала. Хватит. Но учти, я свидетель, не доказательство. Доказательство в банке с помидорами и в костях тех, кого она закопала. Торопись, Наташа. Зинка терпеливая, но не бесконечно.
В понедельник утром до работы Наталья отвезла банку с помидорами в Краснодар. Автобус в семь утра, четыре часа, потом маршрутка от автовокзала до улицы Северной, потом пешком три квартала. Лаборатория UGLAB занимала первый этаж жилого дома. Стеклянная дверь, стойка ресепшена, запах антисептика, кондиционер. Девушка-администратор приняла банку в полиэтиленовом пакете. Оформила заказ. Количественное определение аконитина и родственных алкалоидов методом ВЭЖХ-МС. Взяла восемнадцать тысяч четыреста рублей наличными и выдала квитанцию. Срок — пять рабочих дней. Результат — на электронную почту и по телефону.
Наталья вернулась в Калиновку к вечеру. Забрала Алису из школы. Проверила дом, двери, окна, задвижки. Все на месте. Ничего нового на крыльце. Ни банок, ни подарков, ни записок. Тишина. Обычный вечер. Уроки, ужин, гречка с тушенкой, купленные в райцентре из запечатанной банки, мультфильм на ноутбуке, сон. Наталья легла, но не спала. Лежала и считала. Пять дней. Первый день прошел без событий.
На второй день Алиса пришла из школы и сказала обычным голосом, между рассказом про урок рисования и жалобой на мальчика Ваню, который дергает за косичку.
— Мам, а баба Зина мне конфету дала. Я не взяла, ты же говорила, не бери у чужих. Но она не чужая, она же наша, соседская.
Наталья стояла у плиты и мешала кашу. Рука с ложкой остановилась. Внутри не страх, а что-то горячее, ослепляющее, как вспышка сварки. Она положила ложку, повернулась к Алисе. Голос ровный, спокойный, такой, каким разговаривают с испуганными животными на ветстанции.
— Конфета у тебя?
— Нет. Она сказала: «Ешь сейчас», но я не стала.
— А другие дети ели?
— Да, она всем давала. У ворот стояла после уроков.
Наталья выключила плиту, надела куртку, повела Алису за руку к школе. Десять минут быстрым шагом. Учительница, Ольга Николаевна, молодая. Да, второй год после института. Еще не ушла, проверяла тетради. Наталья спросила. Да, Кротова стояла у ворот школы, угощала детей конфетами. Карамель в обертках. «Барбарис», обычно, из магазина. Никто не запрещал. Бабушка, добрая, местная, конфеты. Ольга Николаевна не поняла, почему Наталья побледнела.
— Наталья Сергеевна, вам плохо?
— Нет, но, пожалуйста, не пускайте эту женщину к детям. Никогда. Ни с конфетами, ни без.
— Но почему?
— Я объясню позже. Сейчас просто не пускайте.
Ольга Николаевна кивнула, растеряна, но послушна. Наталья забрала Алису. Больше одну в школу не отпускала. Водила и забирала лично, перестроив рабочий график. Кротова вышла на ребенка. Это меняло все. До сих пор опасность была направлена на Наталью, и Наталья могла контролировать себя. Не есть чужое, не пить чужое, запирать двери. Но Алиса. Семь лет, первый класс, мир состоит из мамы, кошки, школы и мультфильмов. Она не знает, что конфета может убить. Она не знает, что бабушка с улыбкой — убийца. И объяснить ей это невозможно, не сломав что-то, что ломать нельзя.
На третий день ночью, около двух часов, Наталья проснулась от стука. Негромкий, ритмичный, три удара в оконное стекло кухни. Она схватила нож с тумбочки, прошла на кухню босиком по холодному полу, прижалась к стене рядом с окном. Прислушалась. Тишина. Подождала минуту, две. Ничего. Включила фонарик на телефоне, посветила через стекло. На подоконнике снаружи, на жестяном отливе, лежал пучок травы. Стебли сухие, темные, перевязанные красной шерстяной ниткой. Красная нитка. Такая же, как на куклах. Тот же цвет, та же толщина, та же фактура.
Наталья стояла у окна и смотрела на пучок. Руки не тряслись. Она перестала трястись не потому, что успокоилась, а потому что привыкла. Тело адаптируется к страху быстрее, чем сознание. Пучок травы на подоконнике — послание. Перевод не требуется. Я знаю, что ты знаешь. Я была здесь, у твоего окна, ночью, пока ты спала. Я могу подойти снова, в любой момент. Наталья сфотографировала пучок через стекло, с датой и временем на экране телефона. Потом надела перчатки, вышла, сняла пучок, положила в пакет для заморозки, подписала маркером: «Обнаружена на подоконнике кухни, дата, время». Убрала в морозилку. Доказательство. Мелкое, косвенное, но доказательство. Не спала до утра. Сидела на кухне с ножом на столе и телефоном в руке. В телефоне набранный номер Пахомова. Не позвонила. Что скажет? Пучок травы на подоконнике? Участковый приедет, посмотрит, пожмет плечами. Ветром принесло, Наталья Сергеевна.
На пятый день, пятница, позвонили из лаборатории. Голос девушки-администратора нейтральный, профессиональный.
— Наталья Сергеевна, результат готов. В предоставленном образце, рассол из стеклянной банки, обнаружен аконитин. Концентрация ноль целых восемь десятых миллиграмма на литр.
Наталья сидела на лавке у автобусной остановки в Калиновке, куда вышла, чтобы Алиса не слышала разговор. Записала цифру на ладони, шариковой ручкой, крупно. Ноль целых восемь десятых.
— Это опасная концентрация?
— Мы не даем медицинских заключений. Могу сказать, это значительно превышает фоновый уровень для пищевых продуктов. Аконитин в консервированных овощах в норме отсутствует. Полностью.
Наталья положила трубку. Ноль целых восемь десятых миллиграмма на литр. При однократном употреблении не смертельная доза, но при регулярном — накопительный эффект. Три-четыре банки за осень и зиму — обычный расход для сельской семьи. И в организме накапливается достаточно, чтобы спровоцировать аритмию, остановку сердца. Чисто. Тихо. Инфаркт. Как у Прохоровой. Как у мужа Кротовой.
Наталья открыла почту на телефоне, протокол анализа уже пришел. Официальный бланк, печать лаборатории, подпись заведующей, номер аккредитации. Документ. Первый документ за тридцать пять лет, который фиксирует то, что село знало, чувствовало, подозревало, но не могло или не хотело назвать вслух. Аконитин в помидорах. В подарке от бабы Зины. В банке, оставленной на крыльце с улыбающимся смайликом. Наталья переслала протокол на почту отца Андрея. Он дал адрес при встрече. Написала одно предложение. «Результат положительный, аконитин подтвержден. Что дальше?» Ответ пришел через двадцать минут. «Завтра звоню в Краснодар. Есть человек в следственном отделе. Держитесь. Двери не открывайте. Ничего не ешьте от посторонних. Это касается и Алисы. Особенно Алисы».
Наталья перечитала последнюю фразу, «особенно Алисы». Отец Андрей, бывший следователь, понял то, что Наталья поняла два дня назад, когда дочь рассказала про конфету. Кротова вышла на ребенка не случайно. Это давление. Способ показать: я могу дотянуться до самого ценного, что у тебя есть, в любой момент. Ты не защитишь, не уследишь. Отступи или потеряешь.
Наталья убрала телефон, встала с лавки, пошла домой. Во дворе Алиса играла с кошкой, рыжей, одноухой, подобранной на ветстанции в прошлом году. Подбрасывала фантик на нитке, кошка прыгала, Алиса смеялась. Нормальный вечер нормальной семьи в нормальном селе. Наталья зашла в сарай. Достала с верстака пакет, в котором лежал пучок травы с красной ниткой. Из морозилки она переложила его сюда утром. Положила рядом распечатку протокола анализа. Рядом заявление Рыжова, копию которого она сделала в райцентре. Три документа, три ступени к двери, которая тридцать пять лет была заперта. Осталось толкнуть.
Отец Андрей позвонил во вторник. Голос собранный, деловой, без церковных интонаций.
— Наталья, я связался с Кирой Алексеевной Вороновой, следователь краевого управления СК. Бывшая моя стажерка, еще по прокуратуре. Толковая. Я передал ей копию протокола анализа и заявление Рыжова. Она заинтересовалась. Просит вас приехать, дать объяснение лично, под запись.
Наталья приехала в Краснодар в четверг. Следственный отдел, пятиэтажное здание с кованым забором, проходная, пропуск, коридор с линолеумом и запахом казенной мебели. Кабинет Вороновой на третьем этаже, дверь с табличкой. Воронова оказалась невысокой женщиной с короткой стрижкой в строгом костюме без украшений. Тридцать два года, но выглядела старше. Сухое лицо, тонкие губы, глаза быстрые и внимательные, как у птицы. На столе три монитора, стопки папок, диктофон.
Наталья рассказывала три часа. Воронова слушала, записывала, задавала вопросы. Короткие, точные, профессиональные. Не перебивала, не комментировала, не выражала эмоций. В конце попросила оставить куклы, протокол анализа, копию заявления Рыжова. Наталья оставила три куклы, свою забрала. Воронова не настаивала.
Через неделю звонок. Воронова сообщила. Материалы проверены, проведена правовая оценка. Совокупность данных: заявление мужа погибшей, результат анализа банки с аконитином, показания свидетелей о конфликтах между Кротовой и погибшими, достаточно для ходатайства перед судом о санкционировании эксгумации тела Рыжовой Е. Д. Суд Абинского района рассмотрел ходатайство за три дня. Санкция выдана. Эксгумация была назначена на двадцать восьмое октября. Наталья присутствовала как понятая. Воронова попросила лично.
Кладбище Калиновки. На холме за селом двести могил среди дубов и шиповника, ограды из металлических прутьев, кресты, деревянные и железные. Могила Рыжовой в третьем ряду от входа, ухоженная, цветы, чистая оградка, свежая окраска на кресте. Муж приезжал, красил весной. Работали двое землекопов из ритуальной службы и криминалист следственного отдела. Молчаливый мужчина в синем комбинезоне с чемоданом оборудования. Воронова стояла в стороне в резиновых сапогах и осенней куртке с планшетом. Участковый Пахомов тоже был. Воронова вызвала повесткой. Стоял бледный, руки в карманах, смотрел в землю.
Копали полтора часа. Земля сухая, глинистая, лопаты шли тяжело. Когда лезвие ударило о крышку гроба, глухой деревянный звук, Наталья почувствовала, как ноги стали ватными. Она видела трупы животных сотни раз, вскрывала, резала, работала с разложившимися тканями, но это другое. Это Женя Рыжова, которая два года назад сидела у нее на кухне, пила чай и рассказывала, как дочка пошла в пятый класс. Гроб подняли, крышку вскрыли. Тело сохранилось, частично мумифицировано. Сухая кубанская почва и глина замедлили разложение. Криминалист работал молча, быстро, профессионально. Ножницы, пинцет, конверты, пробирки. Образцы. Волосы, пучок с затылка. Ногти, все десять пальцев рук. Фрагмент костной ткани, ребро. Кусочек печени, потемневшей, но структурно сохранной. Каждый образец в отдельный конверт, опечатан, промаркирован, подписан понятыми. Наталья расписывалась на конвертах. Руки были сухими и твердыми. Она смотрела на лицо Жени, вернее на то, что от него осталось. Темная кожа, обтянувшая кости. Закрытые глаза, провалившиеся щеки. Но волосы, русые, короткие, сохранились. Те самые волосы, такие же, как на кукле.
Образцы отправили в Ростов, в Федеральную судебно-экспертную лабораторию. Срок — двадцать один рабочий день. Двадцать один день — три недели. Наталья считала каждый. Жизнь перестроилась в режим осады. Еда — только из райцентра, из магазина, в заводской упаковке. Вода — бутилированная. Алиса не понимала, почему мама перестала покупать молоко у тети Любы и зачем моет яблоки с мылом. Наталья объяснила.
— У тети Любы корова болеет, временно нельзя.
Алиса поверила. Мама работает ветеринаром, ей виднее. Школа туда и обратно вместе. Наталья договорилась с Краснобаевым. Утром приходила на час позже, вечером уходила на час раньше. Краснобаев не спрашивал почему. Посмотрел в глаза, увидел что-то и кивнул. Хороший начальник, тот, который умеет не задавать вопросов. Дверь на ночь, на два замка и на засов, который Наталья сделала сама из куска арматуры. На окнах первого этажа решетки. Их сварил Рыжов. Приехал из Краснодара в субботу, молча выгрузил из машины сварочный аппарат, арматуру и болгарку. Работал весь день. К вечеру шесть окон закрыты. Наталья вынесла ему чай. Он не взял. Вынесла деньги? Не взял тоже. Сказал только: «Замок на сарай поменяйте, этот пальцем открывается». Уехал. На следующий день Наталья поменяла замок.
Кротова спокойна. Наталья видела ее каждый день, проходя мимо, отводя Алису в школу. Кротова жила свою жизнь, выходила утром, кормила кур и коз, ходила в сельпо за хлебом, разговаривала с соседками у колодца, сушила белье на веревке. Ни разу за все три недели не подошла к Наталье, не окликнула, не посмотрела в ее сторону. Как будто Натальи не существовало, как будто она уже вычеркнула ее, не из списка, а из реальности. Это отсутствие внимания пугало сильнее, чем угрозы. Угроза — это контакт. Отсутствие контакта — это приговор, который уже вынесен и не подлежит обсуждению.
На четырнадцатый день ожидания ночью Алиса проснулась. Наталья услышала шлепанье босых ног по полу, потом тихий голос из кухни.
— Мама! Мама, тетя стоит в огороде!
Наталья вскочила. Алиса стояла у кухонного окна в пижаме с зайчиками, прижав лицо к стеклу. Наталья подошла, посмотрела. Темнота. Силуэты яблонь, забор, черная полоса леса за участком. Никого.
— Где тетя, Алис?
— Вон там стояла. У грядки. Маленькая. В платке.
— Тебе приснилось, зайка. Пойдем спать.
Уложила дочь, вернулась к окну. Долго смотрела в темноту. Никого. Ни движения, ни звука. Но утром, когда вышла во двор, на грядке прямо под окном детской комнаты свежий след. Вмятина в рыхлой земле, четкая, размер маленький, женский. Тридцать шестой, может, тридцать седьмой. Рядом воткнутая в землю булавка с черной пластиковой головкой, такая же, как глаза кукол.
Наталья сфотографировала след с линейкой для масштаба, как делала на ветстанции при документировании травм. Сфотографировала булавку. Потом позвонила Пахомову. Участковый приехал через два часа, на личном «Логане», не на служебном. Посмотрел на след, на булавку, на фотографии на телефоне Натальи. Мялся, потирал затылок, говорил медленно, не глядя в глаза.
— Наталья Сергеевна, это может быть кто угодно. След женский, в селе шестьдесят женщин. Булавка, обычная, советская, таких на каждом чердаке по коробке. Я не могу на основании следа и булавки...
— Роман Викторович, — перебила Наталья. Голос был ровным, но в нем появилось что-то металлическое, новое. — Она приходила ночью к окну моей дочери, семилетней девочки. Дочь ее видела. Вы ждете, пока она отравит моего ребенка?
Пахомов не ответил. Потоптался во дворе, сел в машину, уехал. Но вечером его «Логан» стоял у дома Натальи, с выключенными фарами у обочины напротив калитки. Пахомов сидел внутри. Не заходил, не звонил. Просто стоял. Наталья видела его из окна кухни. Машина простояла до полуночи, потом уехала. На следующий вечер снова, и на следующий. Это был его максимум. Его способ сказать: «Я не могу вас защитить по закону, но я здесь». Наталья не стала его благодарить. Не за что. Но ночами, когда «Логан» стоял у дома, она засыпала. Ненадолго, неглубоко. Но засыпала. Впервые за две недели.
Двадцать один день. Пятница. Наталья была на работе. Зашивала козу, которую порвала собака. Рутинная операция, местная анестезия, двенадцать швов. Телефон зазвонил, когда она накладывала последний. Номер краснодарский, незнакомый. Она попросила Краснобаева подержать козу и вышла в коридор. Воронова говорила быстро, четко, без предисловий.
— Наталья Сергеевна. Результат из Ростова. В волосах и ногтевых пластинах Рыжовой Евгении Даниловны обнаружен аконитин. Характер распределения в волосах хронический. Вещество поступало в организм систематически на протяжении нескольких недель. Предположительно, от трех до пяти недель до момента смерти. Концентрация в ногтевых пластинах подтверждает вывод. Заключение федеральной лаборатории. Причиной гибели Рыжовой Е. Д. является острое отравление аконитином, спровоцировавшее нарушение координации движений и падение с высоты с последующим переломом основания черепа. Квалификация. Не несчастный случай. Убийство.
Наталья молчала. Воронова продолжила.
— Мы возбуждаем уголовное дело по статье сто пятой, часть вторая, убийство двух и более лиц. Будет ходатайство о второй и третьей эксгумации, Скворцовой и Прохоровой. Будет обыск у Кротовой, будет арест. Я хочу, чтобы вы были понятой при обыске. Вы знаете, что искать.
Наталья кивнула, потом поняла, что Воронова не видит кивка.
— Да, я буду.
Положила трубку. Стояла в коридоре ветстанции. Кафельные стены, лампа дневного света, запах йода и навоза. Ноги подогнулись. Она села на пол, прислонилась к стене и заплакала. Беззвучно, с открытым ртом, зажимая лицо ладонями. Впервые за два месяца. Не от страха, от того, что кончилось бессилие. Что система, которая десять лет записывала молодых женщин в естественные причины, наконец произнесла слово «убийство». Что Женя Рыжова, через два года после похорон, получила то, чего не получила при жизни. Правду. Краснобаев вышел в коридор, увидел ее на полу, постоял, вернулся в операционную, через минуту вынес стакан воды, поставил рядом, ушел, ничего не спросил.
Четвертое ноября, понедельник, шесть часов утра. Темно, холодно, термометр на крыльце, плюс два. Наталья не спала. Оделась заранее, в пять, сварила кофе, выпила стоя у окна. Алису отвела к Марии Петровне накануне вечером. Сказала, что уезжает на ветеринарный семинар в район. Алиса поверила, мама часто ездила на семинары. Два следственных автомобиля, серые «Форды» с краевыми номерами, подъехали к дому Натальи без десяти шесть. Воронова в черной куртке, берцах и с папкой в руке вышла первой. За ней криминалист, тот же молчаливый мужчина в синем комбинезоне, что был на эксгумации. Кинолог с немецкой овчаркой, крупная, рабочая, в наморднике. Двое оперативников, молодые, крепкие, в гражданском. Участковый Пахомов бледный, в форме, при табельном оружии. Наталья вышла, Воронова коротко кивнула.
— Идемте.
Шли пешком, триста метров по пустой улице. Село спало. Ни света в окнах, ни собак, ни машин. Только шаги по мерзлой грунтовке и тихий звон карабина на ошейнике овчарки. Наталья шла последней, за Пахомовым. Смотрела на его спину, сутулую, напряженную, и думала, что ему сейчас хуже, чем ей. Десять лет он обслуживал это село. Знал каждый дом, каждую семью, каждую смерть. Три трупа, и он расписался под каждым. Оснований для возбуждения уголовного дела не имеется. Сейчас имеется. И это значит, что все три подписи были ошибкой. Или трусостью.
Калитка дома Кротовой закрыта на щеколду. Воронова открыла, вошла первой. Двор чистый, как всегда. Козы в загоне, подняли головы, посмотрели. Куры еще спали на насесте в сарае. На крыльце коврик, горшок с засохшими бархатцами, веник у двери. Воронова постучала. Громко, костяшками пальцев. Три раза. Тишина. Ждали минуту, две. Потом шаги за дверью, медленные, шаркающие. Щелкнул замок. Дверь открылась. Кротова стояла на пороге. Маленькая, метр пятьдесят пять, в чистом фланелевом халате, в платке, в домашних тапочках. Лицо спокойное, без следов сна, без растерянности, без испуга. Как будто ждала, как будто знала, не дату и час, а сам факт, что придут рано или поздно. Улыбнулась. Одними губами, привычно, автоматически.
— Проходите, деточки, рано вы? Чайку поставить?
Воронова подняла папку.
— Зинаида Павловна Кротова, следователь по особо важным делам Следственного управления Следственного комитета Российской Федерации по Краснодарскому краю, капитан юстиции Воронова. Предъявляю вам постановление о производстве обыска в жилом помещении по адресу...
Кротова слушала, не перебивая, сложив руки перед собой, наклонив голову чуть набок. Кивала, мерно, как метроном. Когда Воронова закончила, сказала тихо.
— Поняла, деточка, проходите. Разувайтесь только, я полы вчера мыла.
Никто не разулся. Вошли в дом. Кротова села на табурет у печи, ровно, прямо, руки на коленях, тапочки параллельно. Сидела неподвижно и смотрела, как чужие люди открывают ее шкафы, выдвигают ящики, снимают банки с полок. Смотрела. Без злости, без слез, без попыток помешать. С выражением терпеливого любопытства, как хозяйка, наблюдающая за нерадивыми гостями.
Обыск продолжался три часа. В погребе нашли шесть трехлитровых банок с настоями — мутными, темными, с осадком на дне. Три банки были промаркированы карандашом на крышках — S, L, A. Криминалист сфотографировал каждую, взял пробы шприцем через крышку, опечатал. В сарае, среди пучков обычных трав, развешанных на гвоздях под потолком, три пучка сушеного аконита. Синие цветы, высохшие до ломкости, но узнаваемые безошибочно. Рядом пучок белладонны с черными сморщенными ягодами. Болиголов, стебли с зонтиками семян. Чемерица, толстые сухие корни, связанные бечевкой. Целая аптека ядов, замаскированная под бабушкин гербарий. Наталья стояла в дверях сарая и смотрела. Она знала каждое из этих растений. По ветеринарному справочнику, по случаям отравления скота, по описаниям. Видеть их здесь, собранные, высушенные, подписанные аккуратным почерком на бумажных этикетках, было как войти в операционную маньяка.
В спальне, в нижнем ящике комода, под стопкой зимних платков, жестяная коробка из-под печенья «Юбилейное». Воронова открыла. Внутри восемь прядей человеческих волос, каждая в отдельном бумажном конвертике, подписанном карандашом. Четыре имени Наталья знала. Прохорова, Скворцова, Рыжова, Горшкова. Четыре нет. Лыкова, Гуров, Маслова, Кротов. Восемь имен. Не четыре, восемь. Наталья стояла в дверном проеме спальни и смотрела, как Воронова, надев перчатки, раскладывает конвертики на покрывале кровати. Восемь прядей. Восемь человек. Четыре — из шара, который она нашла под яблоней. Четыре — другие. Новые. Незнакомые. Мир качнулся, как палуба. Наталья ухватилась за дверной косяк. Воронова повернулась к ней. Лицо белое, губы сжаты.
— Вы знаете этих людей? Лыкова, Гуров, Маслова, Кротов?
Наталья покачала головой.
— Кротов может быть муж, остальные нет.
В шкафу, за стопкой зимних вещей, пальто, шубы, ватники, криминалист нашел тетрадь. Обычную, школьную, в клетку с зеленой обложкой. Сорок восемь страниц, из них сорок исписаны. Мелкий, ровный почерк, синяя шариковая ручка. Даты, имена, цифры, пометки. Воронова открыла первую страницу. Прочла вслух. Тихо, только для криминалиста и Натальи. «В. П. Кротов. Аконитин. Водный раствор. В компот. Три недели. Результат. Остановка сердца, четырнадцатое августа тысяча девятьсот восемьдесят девятого года. Диагноз ОСН. Успешно». Слово «успешно» было подчеркнуто. Дважды.
Воронова перевернула страницу. Читала молча. Листала. Наталья видела, руки следователя в латексных перчатках чуть дрожали, не от холода. Тетрадь — история болезни, только наоборот. Не выздоровление — смерти. Не лечение — убийство. Написанное аккуратно, педантично, с медицинской точностью. Дозировки в миллиграммах, способы введения, интервалы между приемами, наблюдаемые симптомы, итоговый результат. Восемь записей, тридцать пять лет. Как дневник медсестры, только каждая запись заканчивалась смертью пациента.
Кротова сидела на табурете в кухне, смотрела в стену. Когда Воронова вынесла тетрадь из спальни и положила на кухонный стол, Кротова перевела взгляд. Посмотрела на тетрадь, долго, секунд десять. Потом на Воронову, потом в воздух, ни на кого. Сказала негромко, ровно, почти задумчиво.
— Тридцать пять лет. А попалась из-за помидоров.
Ни раскаяние, ни страх. Досада. Профессиональная досада, как у хирурга, допустившего техническую ошибку. Воронова надела на нее наручники, стандартные металлические, с щелчком. Кротова не сопротивлялась, не дернулась, не заплакала, не закричала. Встала с табурета, одернула халат, поправила платок. Пошла к двери, маленькими шагами, аккуратно, как ходят старые женщины, которые боятся оступиться. У крыльца остановилась. Повернулась к Наталье, которая стояла у калитки. Посмотрела снизу вверх. Ростом Кротова была ей по плечо. Глаза светлые, водянистые, неподвижные. Улыбка на месте, привычная, приклеенная. Заговорила тихо, только для Натальи. Остальные были в нескольких шагах и не слышали.
— Ты четвертая. Должна была к зиме. Помидоры — первая порция, потом вторая, в ноябре я бы компот принесла. К январю результат. Тихо, чисто, как всегда. Если бы не нашла шар, к весне бы не дожила, Наташенька.
Она помолчала. Потом добавила, и в голосе впервые появилось что-то отличное от спокойствия. Ни страх, ни злость. Удивление.
— Яблоня — подарок. Корни вытолкнули его раньше срока. Земля не удержала. Я закопала глубоко, на семьдесят сантиметров. Должно было хватить на двадцать лет. Но корни растут. Корни не знают про планы. Бог, если он есть, на твоей стороне, Наташенька.
Оперативник взял ее за локоть, повел к машине. Кротова шла послушно, не оглядываясь. Маленькая старуха в халате, платке и наручниках. На вид бабушка, которую ведут к врачу. Несерийная убийца, отравившая восемь человек за тридцать пять лет. Машина уехала. Наталья стояла во дворе Кротовой, у грядки, на которой еще торчали сухие стебли помидорных кустов. Козы в загоне блеяли, их не покормили. Куры сидели на насесте. Дом стоял, беленый, чистый, с горшком засохших бархатцев на крыльце. Дом, в погребе которого хранились банки с ядом. Дом, в комоде которого лежали пряди волос восьми человек. Дом, из шкафа которого извлекли тетрадь, в которой слово «успешно» было подчеркнуто дважды.
Пахомов стоял рядом, молчал. Потом сказал тихо, не глядя на Наталью.
— Я приду покормить коз. И кур. Скотина не виновата.
Наталья кивнула.
— Пошла домой.
Забрала Алису у Марии Петровны. Сварила обед. Макароны с сыром, Алисин любимый. Сели есть. Алиса болтала про школу, про кошку, про мальчика Ваню. Наталья слушала, кивала, улыбалась. Внутри пустота. Гулкая, звенящая, как пустой дом после выноса мебели. Вечером, когда Алиса уснула, Наталья вышла на крыльцо. Стояла, смотрела на пень яблони, на забор с решетками Рыжова, на лес за участком. Тишина. Обычная деревенская тишина, в которой тридцать пять лет прятались восемь убийств.
Через неделю после обыска Воронова вызвала Наталью в Краснодар для ознакомления со следственными материалами в качестве свидетеля. Кабинет на третьем этаже, закрытая дверь, диктофон на столе, чай в пластиковом стаканчике. Воронова выглядела иначе, чем при первой встрече. Под глазами тени, на столе четыре пустых стаканчика из-под кофе, пепельница, хотя в здании курить запрещено. Тетрадь Кротовой лежала на столе, в прозрачном пакете для вещдоков, пронумерованном и опечатанном.
— Я вам покажу ключевые фрагменты, — сказала Воронова. — Под протокол. Вы — свидетель. Имеете право на ознакомление с материалами, непосредственно касающимися вашей безопасности.
Открыла тетрадь. Наталья читала страницу за страницей. Мелкий ровный почерк, синяя ручка, клетчатая бумага. Аккуратные записи, похожие на истории болезни. Только в графе «Результат» вместо «Выздоровление» стояла «Остановка сердца», «ОНМК», «Падение» и подчеркнутое «Успешно». Первая запись, тысяча девятьсот восемьдесят девятый. Муж. В. П. Кротов. Аконитин. Водный раствор в компот и сливы. Доза нарастающая. От нуля целых двух до нуля целых пяти миллиграмма. Ежедневно. Три недели. Симптомы. Онемение рук, жалобы на горечь во рту, аритмия. Результат — остановка сердца четырнадцатого августа тысяча девятьсот восемьдесят девятого года. Диагноз районной больницы — острая сердечная недостаточность. Успешно. На полях приписка мельче. «Бил, заслужил, мог бы жить, если бы руки держал при себе».
Вторая, девяносто шестой. Лыкова Галина Федоровна, пятьдесят пять лет, председатель сельсовета. Болиголов, спиртовая настойка, добавлена в бутылку самогона. Подарок на Новый год. Отказала в сенокосном участке. Три раза просила, три раза отказала. Нашла другого председателя, сговорчивого. Молодой, глупый, боится. С ним проще.
Третье, две тысячи третье. Гуров Николай Степанович, шестьдесят лет, пенсионер, сосед через дом. Чемерица, настой корня, в домашнем вине. Гуров делал вино из винограда. Кротова подарила банку добавки для аромата. Его собака задрала мою курицу. Двенадцать раз говорила: «Привяжи». Не привязал. Курица стоила триста рублей. Гуров стоил дешевле.
Четвертое, две тысячи девятое. Маслова Ирина Александровна, сорок восемь лет. Продавщица сельского магазина. Аконитин в банке меда. Кротова держала пчел в начале двухтысячных. Угощала медом полсела. Обсчитывала. Все знали, молчали. Я не молчу. Разница между мной и остальными: я действую.
Пятое. Прохорова. Четырнадцатый год. Аконитин в квашеной капусте, переданной через общую знакомую Мосину. Мосина не знала. Просто передала банку. Зинаида Павловна просила. Говорит, мировая. Мол, забудем про забор. Наталья отметила: Мосина, почтальонша, та самая, которая не ссорится с Кротовой, которая передала банку и через три недели Прохорова умерла. Мосина не знала? Или не хотела знать?
Шестое. Скворцова. Восемнадцатый год. Аконитин в травяном сборе, подаренном лично. Для нормализации давления. Заваривать по чайной ложке на стакан, пить утром и вечером. Скворцова пила три недели от давления. Кротова записала. Назвала ведьмой при людях. Ведьма — это комплимент. Ведьмы в сказках. Я в жизни.
Седьмое. Рыжова. Двадцать второй. Аконитин в травяном чае. Мировая из-за козы. Все просто, все по схеме.
Восьмая запись, последняя, незаконченная. Горшкова Н. С. Помидоры, первая порция, октябрь. Вторая, компот, ноябрь. Третья, мед. Декабрь, январь. Срок, к марту. Дальше, пусто. Не успела.
Воронова закрыла тетрадь. Восемь убийств, тридцать пять лет. Ни одного подозрения, ни одной проверки, ни одного вопроса. Район подписывал естественные причины и закрывал папку. Система работала на нее лучше любого алиби. Наталья смотрела на тетрадь в прозрачном пакете. Сорок восемь страниц. Восемь жизней. И слово «Успешно», подчеркнутое дважды после каждой записи.
Суд состоялся в феврале. Краснодарский краевой, выездное заседание, закрытый режим. Кротова сидела на скамье подсудимых. Маленькая, аккуратная, в чистой кофте, платок повязан ровно. Улыбалась. Признала вину по всем восьми эпизодам. Спокойно, без слез, без раскаяния. На вопрос судьи «почему?» ответила: «Они мешали. Я решала». Пожизненное ей не дали. Возраст. Двадцать лет строгого режима. Кротова выслушала приговор стоя, кивнула и попросила конвойного передать соседям, чтобы покормили коз. Наталья на суде не плакала. Сидела в зале, слушала показания. Свои, Рыжова, Тамары Адзагоевой, Мосиной, которая рыдала на трибуне и повторяла: «Я не знала, я просто передала банку, я не знала». Слушала экспертов, сухие цифры. Аконитин в трех телах, хроническое отравление, совпадение дозировок с записями в тетради. Слушала Воронову. Четкий голос, безупречная логика обвинения. После суда вышла на улицу. Февраль, мокрый снег, серое небо. Рыжов стоял у крыльца, в той же рабочей куртке, небритый, но трезвый. Впервые за два года трезвый. Посмотрел на Наталью, кивнул, ушел.
Весной Наталья выкорчевала пень яблони. Рыжов помог, приехал с лебедкой, вытянули за час. Корни вышли из земли огромные, узловатые, переплетенные, больше, чем казалось снаружи. Под ними пустота, яма, рыхлая земля. Ничего больше. Никаких шаров, никаких свертков. Только корни, которые тридцать лет росли в темноте и вытолкнули на поверхность то, что должно было остаться навсегда.
На месте яблони Наталья посадила вишню. Маленькую, двухлетнюю, с тонким стволом и тремя веточками. Алиса помогала, держала саженец, пока мама засыпала корни землей. Кошка сидела на крыльце и смотрела. Забор Наталья починила сама. Ровный, крепкий, на новых столбах. Калитка закрывалась без проволоки, на нормальную щеколду. Решетки на окнах оставила. На всякий случай.
Вечером, когда Алиса уснула, Наталья вышла на крыльцо. Апрель, теплый, с запахом черемухи и влажной земли. Вишня стояла в темноте. Тонкая, хрупкая, живая. Корни уже работали. Невидимые, тихие, упрямые. Тянули воду, держали ствол, врастали в землю. Корни не знают про планы. Корни растут.