Я пришла за час до назначенного времени. Дурацкая привычка — всегда приходить раньше, если волнуюсь, еще и живот скрутило. Просто не хочу, чтобы на меня смотрели, когда я вхожу. Лучше я уже буду сидеть на месте, когда другие придут.
Но никто не пришёл.
Кроме Заремы.
Дверь в ателье была открыта. Я зашла тихо, чтобы не шуметь. А она стояла посреди зала с сантиметровой лентой на шее и булавкой в зубах. На манекене — кусок чёрной ткани, который пока не похож на платье, но уже что-то обещает.
Она меня заметила сразу. Вынула булавку изо рта.
— Рания? Ты рано.
— Я могу подождать на улице, — сказала я и попятилась к двери.
— Останься. Поможешь.
И всё. Никаких «ой, какая молодец» или «посиди, чайку налью». Просто «поможешь». Мне понравилось.
Она велела мне подавать булавки. Иглами колоть ткань в нужных местах. Держать конец ленты, пока она оборачивает манекен. Сначала я тряслась. Руки дрожали, булавки выпадали, я один раз даже укололась. Зарема не сказала ни слова. Просто ждала, пока я справлюсь.
Молчание с ней было не страшным. Оно было нормальным. Как у папы, когда мы сидим рядом и ничего не говорим, но всё понятно.
Я украдкой на неё смотрела. У неё руки — как у музыканта. Длинные пальцы, короткие ногти, никакого лака. Но при этом она вся такая... дорогая. Не в смысле денег. В смысле — собранная. Как будто её собрали из дорогих деталей и ни одной лишней не прикрутили.
Я спросила (потому что я вообще много спрашиваю):
— Зарема, а у вас другие работницы есть?
Она посмотрела на меня поверх манекена.
— Были. Сейчас я одна.
— И не тяжело?
— Тяжело, — сказала она просто. — Но лучше одной, чем с теми, кто врёт, что умеет шить.
Я засмеялась. Она не засмеялась, но уголок губ дрогнул.
Через час она отпустила меня домой. Сказала: «Завтра в это же время. Булавки не забудь».
По дороге домой я чувствовала свои пальцы. Они болели от иголок. Это было приятное чувство. Как будто я сделала что-то настоящее.
Мама спросила: «Ну как?»
— Нормально, — сказала я. Ничего не хотелось ей рассказывать, обязательно обесценит.
Потому что не знала, как объяснить, что в первый же день я сидела в тишине с незнакомой женщиной, подавала ей булавки и чувствовала себя почти счастливой.
А вот папе я потом рассказала. Всё по-настоящему. Как у неё лента сползает с шеи, когда она наклоняется. Как она убирает волосы за ухо, когда злится на ткань. Какое у неё кольцо на правой руке — серебряное, тонкое, без камня.
Он слушал. Я знаю, что слушал.
Зарема не похожа ни на одну женщину, которую я знаю. Она не улыбается просто так. Она не говорит «ой, да что ты». Она делает.
Мне кажется, папа, есть в ней что-то такое чего пока не могу уловить. Она что-то спрятала глубоко глубоко и никому не показывает.
Я хочу так же