Кира мазала руки кремом из желтого тюбика — детский, за копейки, с запахом как у дешевого мыла. Анатолий называл это баловством: «Руки мажешь, а толку? Кожа как была, так и осталась». Кира не спорила. Она вообще редко спорила, привыкла, что проще промолчать, чем объяснять, зачем ей крем за тридцать рублей.
Жили они в Калуге, в двушке на четвертом этаже, и с тех пор как переехали — Алиска еще в первый класс пошла — Кира ни разу не купила в дом ничего, что Анатолий бы не одобрил. Он работал из дома, что-то делал с программами, и зарабатывал, надо сказать, хорошо, жаловаться было бы грехом. Только вот ни одной зарплаты Кира целиком не видела. Анатолий выдавал ей «на хозяйство» столько, сколько считал нужным. И каждый вечер проверял чеки.
Все началось с масла.
Конечно, не с него самого, но так уж устроена память, что цепляется за мелочи: за пачку сливочного масла, которую Кира положила в холодильник вместо привычного маргарина.
Анатолий заметил сразу. Разложил покупки на столе, как вещдоки, провел пальцем по чеку и ткнул в строчку.
– Масло. Сливочное, – сказал он, не повышая голоса.
– Маргарин кончился, взяла масло, а что?
– Маргарин кончился, значит, – повторил он, – а позвонить и спросить — нет, это уже слишком? Нужно сразу масло брать? Сразу дорогое?
Он пересчитал сдачу. Потом пересчитал еще раз вслух. Кира чистила морковь и молчала. Морковная кожура вилась длинной лентой и падала в раковину, и Кира смотрела на эту ленту, потому что смотреть на Анатолия не хотелось.
– Ты не понимаешь, – сказал он. – Вот так, копейка к копейке, и все утекает. А потом на черный день и не будет ничего.
Кира положила нож, вытерла руки о фартук, достала масло из холодильника и положила перед ним.
– Ешь сам. Я хлебом обойдусь.
Анатолий моргнул и потер ладонью затылок.
– Ты просто думай, что делаешь, в следующий раз, – буркнул он, но масло со стола убрал.
Вечером, когда Анатолий ушел в комнату к ноутбуку, Кира перевешивала его куртку. Из кармана выскользнул чек, сложенный вчетверо, с загнутым уголком. Магазин электроники.
Сумма, которая там была ее поразила, за эти деньги она могла бы купить продуктов на месяц. А то и на полтора.
А утром Анатолий позвонил матери. Кира слышала через стенку: «Мам, она масло покупает. Сливочное. Я ей объясняю, что дорого, не понимает».
***
Свекровь приехала через две недели без звонка, с утра. У Валентины Сергеевны было написано на лице будто ей все должны, и никто не отдает. Она прошлась по квартире, потрогала пыль на серванте, заглянула в холодильник и присела за стол с видом прокурора.
Анатолий сидел рядом, в своем шарфе крупной вязки — он носил его дома круглый год, жаловался на сквозняки.
Подруга Стелла зашла на чай — она жила этажом ниже, и щелкала языком, когда что-то оценивала. Кира обрадовалась: хоть один нормальный человек за столом.
– Толя мне рассказал, – начала свекровь, не дожидаясь чая, – что ты масло покупаешь вместо маргарина. Это что такое? Ты мужа не слушаешь?
Кира поставила чайник. Руки привычно расставляли блюдца, доставали сахарницу. Она знала, что будет дальше, потому что это было не в первый раз.
– Толя работает, – продолжала свекровь, – а ты транжиришь деньги. Масло ей подавай. Мы с отцом на маргарине жили, и ничего, не жаловались.
Анатолий кивал. Он всегда кивал, когда говорила мать, и теребил край шарфа — обиженный, хотя обижали не его.
Стелла щелкнула языком. Чайник к тому времени вскипел, Кира разлила заварку, поставила перед свекровью блюдце с вареньем и села напротив.
– Я на прошлой неделе чеки считала, – Валентина Сергеевна достала из сумки тетрадку. Тетрадку! Анатолий присылал ей фотографии чеков, а мать записывала суммы в тетрадь и складывала. – Вот, смотри. Тут каждый месяц перерасход. Здесь, здесь и здесь.
Она водила пальцем по строчкам, и Кира смотрела на этот палец, короткий, с облупленным лаком, и сжимала край фартука в кулаке, сама того не замечая.
– Валентина Сергеевна, – сказала Кира. – А вы лучше у сына спросите, на что он свою зарплату тратит. Я-то на маргарине экономлю, а вот он…
Свекровь резко замолчала.
Анатолий перестал теребить шарф. Стелла быстро отпила чай, чтобы не засмеяться.
– Ты что несешь? – свекровь повысила голос. – Толя для семьи работает!
– Спросите, спросите, – повторила Кира и вышла в коридор, Стелла ушла вместе с ней.
Краем уха она слышала, как свекровь начала говорить что-то Анатолию, быстро и зло, но уже не про Киру — про что-то свое.
Вечером Стелла курила на лестничной площадке, и Кира вышла постоять рядом.
– Слушай, – Стелла затянулась и щелкнула языком. – Я ведь тоже так жила. Моего бывшего помнишь? Каждую копейку считал, а сам — ну ты знаешь. А потом я посчитала, сколько лет чужие деньги экономила. И ушла. Но ваш маргарин, это дурдом какой -то.
Кира не ответила. Стелла докурила и ушла к себе, а Кира стояла на площадке и думала: а что, если правда посчитать?
Потом одернула себя. Не надо считать. Нечего скандалить.
А Анатолий перестал с ней с того вечера разговаривать. Наказывал молчанием, это у него был такой приемчик: не ссора, не крик, а просто полный игнор жены и молчание. Ходил мимо, смотрел сквозь нее, оставлял записки на холодильнике: «Купи хлеб. Молоко кончается». Кира читала записки и думала, ну и пусть, перебесится.
Беда случилась в марте.
Кира пришла с работы, а Анатолий лежал на полу в коридоре. Шарф валялся рядом, серый на сером линолеуме. Потом была скорая, больница, бесконечные коридоры с лампами и запахом, от которого першило в горле.
Потом врач сказал: правая сторона все. Речь — частично. Рука и нога — пока неясно. Реабилитация нужна долгая, и дорогая.
Кира кивала, подписывала бумаги, звонила Алиске — дочь расплакалась в трубку, обещала приехать.
Потом Кира вернулась домой, села в коридоре на табуретку и долго сидела, не зажигая света.
На второй день она стала искать документы — полис, паспорт, карточку. Открыла ящик письменного стола, который Анатолий всегда запирал на ключ.
В ящике была коробка из-под ботинок. Старая, со вмятиной на крышке. Кира подняла крышку и осела на пол от удивления.
Внутри лежали деньги — пачки, перетянутые аптечными резинками. Кира не считала, сначала просто смотрела. Потом начала считать, и считала долго, сбивалась, начинала заново. На эти деньги можно было жить совсем по-другому.
За эти деньги можно было покупать масло, и мясо, и зимние сапоги, и крем, не детский за копейки, а нормальный.
Под пачками лежали квитанции. Почтовые переводы, аккуратно сложенные в стопку. Имя получателя: Валентина Сергеевна. Каждый месяц, без пропусков. Все годы жесткой экономии Анатолий отправлял деньги матери на счет.
Кира сидела на полу, держала квитанции и не поднималась — не от слабости, а оттого, что чудовищное осознание ее будто обездвижило.
Весь порядок, на котором она строила свою жизнь, — он экономит для семьи, мы откладываем на черный день, мы вместе затягиваем пояса — все это оказалось враньем. Не было никакого «мы». Была одна сплошная ложь.
Алиса приехала через два дня. Кира показала ей коробку и квитанции. Дочь молчала долго, потом обняла: «Мам, делай как знаешь. Я с тобой.»
А потом приехала Валентина Сергеевна.
Кира к тому времени сложила квитанции обратно в коробку и поставила ее на письменный стол в комнате. Ждала.
Она вошла с сумкой, в которой лежали носки, тапки и кефир для сына. Прошла мимо Киры, как мимо мебели, села за кухонный стол и выпилила с умным видом:
– Я была у Толи. Врач говорит, нужна хорошая реабилитация. Частная клиника. У Толи должны были быть накопления, он всегда откладывал на черный день. Найди их, я узнала расценки.
Кира стояла у окна. За окном таял снег, мартовский, грязный, и с крыши капало — кап, кап, кап — по жестяному козырьку.
– Валентина Сергеевна, – сказала Кира. – А я нашла квитанции с переводами на ваш счет.
Свекровь зыркнула на нее.
– Какие квитанции?
– Почтовые переводы.
Свекровь поставила кефир на стол. Медленно, аккуратно, двумя руками.
– Это... Толя мне просто помогал. Пенсия маленькая, ты же знаешь. Это между сыном и матерью нормальное явление.
- А я, значит, работала в пекарне с пяти утра, приходила с мукой в волосах, а на ужин варила суп из костей, потому что мясо — дорого, масло – дорого. Я перешивала одну юбку три раза, потому что новую покупать — дорого. Я мазала руки детским кремом, потому что нормальный — баловство. Это тоже нормальное явление?
Кира вышла из кухни и вернулась с коробкой. Поставила на стол, достала квитанции, разложила веером. Свекровь смотрела на них и не двигалась.
– Я оплачу Толе реабилитацию, – сказала Кира. – Обычную, в городской клинике. Не в частной. А остальные деньги заберу.
– Ты не посмеешь! – свекровь вскочила. – Это Толины деньги!
– Толины? – Кира чуть наклонила голову. – А мои где? Я зарабатывала, отдавала в общий котел. Он из этого котла переводил вам. Значит, и я все эти годы работала — на вас.
Свекровь посмотрела на квитанции, разложенные перед ней. Потом на Киру… и не нашла, что сказать.
– Я ухожу , а вы ухаживайте за своим сыном, Валентина Сергеевна, вы за это получили много денег.
Свекровь села обратно медленно, придерживаясь за край стола. Кира уже не смотрела на нее — собирала вещи.
***
К лету Кира жила в съемной комнате на другом конце города, маленькой, с одним окном и скрипучим шкафом. Работала в той же пекарне, приходила домой, ставила чайник, садилась у окна. Алиса звонила каждый вечер — не по воскресеньям, как раньше, а каждый.
Стелла помогла ей перевезти вещи — две сумки и коробка, вся Кирина жизнь уместилась в багажник такси. «Ну ты даешь», —удивилась Стелла, и Кира засмеялась. Свекровь напоследок предупредила, что будет подавать на нее на алименты, чтобы она содержала мужа, так как у него скорее всего будет инвалидность.
Ну и пусть. Хотя многие осудят, скажут, больного мужа нельзя бросать, даже если он такой…