Летом 1642 года по реке Алазее, что течет к западу от Колымы, шла казачья ватага. Старшим над ней ходил атаман Иван Ерастов. И тут, в алазейской тундре, русские впервые увидели чукчей. Увидели — дальше цитирую челобитную самого Ерастова царю Михаилу Федоровичу. «И те, государь, иноземцы, алазейские юкагири и чюхчи, в твоем государеве ясаке отказали и по обе стороны Алазейские реки обошли, и учали нас, холопей твоих, оне, алазеи, с обеих сторон стрелять. И мы дрались с ними съемным боем целой день до вечера».
Съемный бой — это рукопашная. Бились целый день. Разошлись. И никто из участников этой драки, ни с той, ни с другой стороны, не догадывался, что только что началось противостояние, которое затянется почти на полтора столетия. Полтора века вооруженных стычек, переговоров, вероломства, эпидемий и голода. Война, в которой империя впервые на всем сибирском пути уперлась в стену — и вынуждена была отступить.
Об этой войне говорят и пишут очень по-разному. Завоевание. Присоединение. Русско-чукотская война. В энциклопедии можно прочесть про «исторический процесс, протекавший с середины XVII по конец XVIII века». Но за этими словами — реальные стычки, реальная кровь и совершенно реальный стратегический тупик, в который угодила Российская империя на крайнем северо-востоке.
Давайте посмотрим на этот процесс без позолоты.
Каменный век, который не собирался сдаваться
Для начала — что такое Чукотка к моменту появления русских. Это примерно восемь-девять тысяч человек. Для сравнения — меньше, чем население сегодняшнего райцентра. Основная масса населения — кочевые оленеводы. Те, кто терял стада по каким-то причинам, перемещались на побережье океана и переходили к жизни оседлых морских охотников, постепенно перенимая культуру эскимосов.
Важнейшая деталь, которая многое объяснит в дальнейшем: чукчи к началу XVIII века всё еще жили в архаичном хозяйственном укладе. Деревянные, каменные и костяные орудия у них только-только начинали заменяться железными. И железо это было не свое — его добывали либо торговлей, либо отнимали у соседей. В том числе у русских. В своем хозяйстве они из каменного века еще не вышли.
Но из этого вовсе не следует, что перед нами общество примитивное в смысле военной организации. Как раз наоборот. Отсутствие государственной иерархии означало, что договариваться не с кем. Нет единого правителя. Нет единой армии. Есть множество стойбищ, у каждого свой тойон — предводитель. И если ты договорился с одним, это не значит ровным счетом ничего для другого. Именно это обстоятельство впоследствии будет сводить с ума русских командиров.
Сибирский историк Андрей Зуев, автор книги «Присоединение Чукотки к России» (Новосибирск, 2009), формулирует то, что заметили еще первые землепроходцы: по мере продвижения с запада на восток степень сопротивления сибирских народов повышалась. Чем «диче» племя в представлениях русских того времени — тем отчаяннее и бескомпромисснее оно сопротивлялось. Коряков и ительменов в итоге объясачили. Чукчей — нет. Они не только отказывались идти в подданство и платить ясак, но и сами нападали на русские отряды и их союзников. Причем нападали целенаправленно и умело.
В чукотском эпосе, записанном через полтора века этнографом Владимиром Богоразом, русские тех лет описываются так. «Одежда вся железная, усы как у моржей, глаза круглые железные, копья длиной по локтю и ведут себя драчливо — вызывают на бой». Обратите внимание: драчливо. Не злобно, не коварно, а именно драчливо. Как будто речь о каких-то задиристых соседях, которые пришли и нарываются.
А вот описание русских с другой стороны. В 1732 году майор Дмитрий Павлуцкий, командир Тобольского драгунского полка и руководитель военной экспедиции на Чукотке, отправляет в тобольскую канцелярию донесение, где дает характеристику противнику. Приведу почти полностью. «Чукчи — народ сильный, рослый, смелый, плечистый, крепкого сложения, рассудительный, справедливый, воинственный, любящий свободу и не терпящий обмана, мстительный, а во время войны, будучи в опасном положении, себя убивают. Стреляют из луков и бросают камни, но не очень искусно». Характеристика, выданная врагом. Без прикрас, но с очевидным уважением к противнику, который предпочитает смерть плену.
Первая кровь и открытие Колымы
Вернемся к началу. После той самой стычки на Алазее в 1642 году контакты не прекратились. Просто они перешли в новую фазу. Русские землепроходцы продвигались на восток, основывая зимовья и остроги. В 1644 году Михаил Стадухин, один из тех, кто прошел весь север Сибири, вышел к Колыме и основал там Нижне-Колымское зимовье. Пробыв в тех краях два года, он вернулся в Якутск с пушниной и с первыми подробными сведениями о народе чукчей. Именно в его докладе 1646 года впервые появляется название «чухчи».
Дальше пошло нарастание конфликта. Русские закреплялись на Колыме, строили остроги — Среднеколымский, Нижнеколымский, Верхнеколымский. Летом 1643 года Стадухин и его люди вообще попали в передрягу: сразу по прибытии в устье Колымы их атаковало местное население. Три дня плыли вверх по реке, отрываясь от погони. Потом наткнулись на юкагирское племя омоков. С ними пришлось воевать. Именно в этой стычке Семен Дежнев в личном поединке убил брата одного из влиятельных омокских старейшин по имени Алай — и сам получил серьезную рану в левую руку.
С омоками в итоге договорились. Их старейшин взяли аманатами — проще говоря, заложниками — и обязали платить ясак. Схема работала. Омоки стали платить меха в казну. Нижне-Колымское зимовье, опорный пункт на севере, получило прозвище «Собачий острог» — местные активно использовали собачьи упряжки, и это название закрепилось.
А вот с чукчами схема не работала от слова совсем. Они не давали аманатов. Не соглашались на ясак. А когда к ним приходили казаки с требованием платить мехами, отвечали стрелами. Несколько попыток объясачить чукчей окончились ничем. Тогда анадырские приказчики сменили тактику: предложили чукчам платить натуральный налог моржовыми клыками, шкурами и салом. Часть чукчей, преимущественно оседлых, на это пошла. Но кочевые оленеводы не шли ни на какие условия.
Анадырская партия и два командира
К концу 1720-х годов в Петербурге поняли, что ситуация на крайнем северо-востоке выходит из-под контроля. Чукчи не просто отказываются платить ясак — они нападают на тех, кто уже под русской властью. Регулярные зимние набеги на коряков с целью захвата оленьих стад становились проблемой, на которую нельзя было не реагировать. Коряки формально числились российскими подданными, и защищать их — прямая обязанность русских гарнизонов.
В 1727 году создается так называемая Анадырская партия — специальная военная экспедиция для приведения в подданство народов северо-востока. Формулировка из сенатского указа звучит так: «Изменников иноземцов и вновь сысканных и впредь которые сысканы будут, а живут ни под чьею властию, тех к российскому владению в подданство призывать». Обратите внимание на слово «призывать» — в документе оно еще присутствует. Но что случилось на практике, мы увидим.
Начальников у экспедиции оказалось двое. Казачий голова Афанасий Шестаков и капитан драгунского полка Дмитрий Павлуцкий. Они должны были действовать совместно. Но с первых же шагов между ними начались трения. Указы из Сената и Верховного тайного совета были сформулированы туманно. Полномочия не разграничены четко. Амбиций у обоих хватало. Прибыв 29 июня 1728 года в Якутск, они окончательно разругались и стали действовать порознь.
Итог: вместо скоординированного удара по «коряцкой землице», как того требовали инструкции, экспедиция разделилась. А дальше началась череда походов, которые в историю вошли как самая кровавая фаза русско-чукотского противостояния.
Шестаков первым столкнулся с чукчами в открытом бою. В марте 1730 года его отряд был атакован на реке Егаче. Бой закончился полным разгромом русских сил. Сам Шестаков был ранен стрелой под горло, вытащил стрелу, влез на грузовые нарты. Но управиться с оленем не смог. Нарты понесли его прямо в стан противника. Там его и добили. Союзники-тунгусы потом говорили о нем: «И был де он, господин Афанасей Федотович, нам в подлинном деле отцом, и не слыхали де мы от него грубого слова, и прямой де он полководец». Для понимания контекста добавлю: Шестаков знал семь местных языков. По тем местам и временам — редкость.
Теперь вся ответственность ложилась на Павлуцкого. И он развернулся по полной.
Походы Павлуцкого: истребление как метод
Павлуцкий действовал с размахом, который поражает воображение до сих пор. В марте 1731 года он выступает из Анадырского острога на север с отрядом в 435 человек. В отряде — солдаты, казаки, союзные юкагиры и коряки. Дальше пошла череда боев, масштаб которых по сибирским меркам был гигантским.
Девятого апреля отряд атакует чукотское стойбище. Убито 30 мужчин. Захвачено две тысячи оленей. Это только начало.
Двадцать третьего мая на берегу Ключинского залива происходит полномасштабное сражение. Со стороны чукчей — больше тысячи воинов во главе с тойоном Наихню. Павлуцкий наносит им сокрушительное поражение. Чукотские потери — около 700 человек убитыми. Полторы сотни пленных. Чукотские женщины, по свидетельствам очевидцев, закололи своих детей, чтобы те не попали в плен к русским. Захвачено четыре тысячи оленей. Потери русских — семеро убитых, семьдесят раненых.
Двадцать девятого июня в горах центральной Чукотки Павлуцкого атакует отряд примерно в тысячу бойцов. Те же предводители — Наихню и Хыпаю. Бой заканчивается разгромом чукчей. Около пятисот убитых. Русские теряют ранеными двадцать человек, убитых нет.
Четырнадцатого июля у горы Сердце-Камень — еще один бой с чукотско-эскимосским отрядом примерно в пятьсот воинов. Двести убитых. Русские теряют одного человека.
Итоги этого похода, если верить донесениям: уничтожено 1452 чукотских воина, захвачено 160 пленных, угнано 40 630 оленей. Только вдумайтесь в эти цифры. Сорок тысяч оленей. Для чукотского хозяйства это означало катастрофу.
Но самое важное — не цифры, а метод. В документах того времени действия Павлуцкого описываются прямо. В своем донесении о походе он пишет: «И 9 маия дошед до первой сидячих около того моря чюкоч юрты, в коей бывших чюкоч побили… Усмотрели от того места в недальнем разстоянии… сидячих одна юрта и бывших в ней чюкоч побили… И дошед до их чюкоцкого острожку… и в том остроге было юрт до осьми, кои разорили и сожгли». Побили, разорили, сожгли. Анадырские казаки позже подтверждали: «Чукоч, не призывая в подданство, побил до смерти». Даже местное русское начальство, включая тобольского губернатора Плещеева, пыталось его сдерживать — в 1731 году губернатор особо указывал: «О призыве в подданство немирных иноземцов чинить по данной инструкции, а войною на них не ходить». Павлуцкий на эти указания клал с прибором. Он воевал.
Этнограф Богораз-Тан, организатор первой советской этнографической выставки о чукчах в 1934 году, резюмировал итоги этой фазы войны одной фразой: «Целые народности были в буквальном смысле слова стерты с лица земли».
Конец «местного Роланда»
В 1732 году в Анадырском остроге объявился новый персонаж. Сотник Василий Шипицын, принявший на себя обязанности командира острога. Летом 1740 года он с отрядом в 80 казаков отправился вниз по Анадырю для сбора ясака с «речных» чукчей — тех, кто жил оседло по берегам и был настроен менее воинственно, чем оленеводы. В урочище Чекаево отряд наткнулся на крупные силы чукчей. В открытый бой Шипицын не полез. Вместо этого он заманил к себе в лагерь под предлогом мирных переговоров 12 тойонов — и приказал перебить их.
После этого, пока потрясенные чукчи пытались осознать, что только что случилось, казаки ударили по ним и обратили в бегство. Формально — тактическая победа. По существу — акт, после которого любые попытки договориться с чукчами стали практически невозможны. Доверие, и без того хрупкое, было уничтожено полностью.
Тем временем Павлуцкий продолжал кампании. В 1744 году он провел самый масштабный поход против чукчей. В нем участвовало 644 человека. Но результат оказался куда скромнее, чем в 1731-м. Чукчи изменили тактику. Они больше не пытались задавить русских числом в лобовых столкновениях. Вместо этого они отступали вглубь тундры, заманивали противника, изматывали его долгими переходами. Тактика, известная еще со скифских времен. Восемь месяцев похода — и что в итоге? Убито 360 чукчей, взято 94 пленных, а трофейных оленей съели свои же от голодухи на обратном пути. Потери Павлуцкого выросли почти втрое по сравнению с кампанией 1731 года — 62 человека, из них пятьдесят умерли от голода. Провал.
В 1747 году Павлуцкий выступил в свой последний поход. Отряд — по разным подсчетам, от трех до шести с половиной сотен человек. Четырнадцатого марта на реке Орловой, недалеко от Анадыря, ему преградили путь примерно пятьсот чукчей. Вместо того чтобы дать отряду отдых после долгого марша, Павлуцкий приказал атаковать. Не дожидаясь подкрепления. В произошедшем бою русские были разгромлены. Погибли сам Павлуцкий, 40 казаков, 11 коряков. Чукчи захватили оленей анадырского гарнизона, оружие, боеприпасы, все снаряжение отряда — включая одну пушку и знамя.
О гибели Павлуцкого существует несколько версий. Попавший в плен чукча рассказывал, что майор носил панцирь, и чукчи долго не могли его убить. «Наконец, обступив его, как волки оленя, запутали ремнями, уронив на землю, и нашли место заколоть, под самым подбородком». По другой версии, он сам открыл железный нагрудник, после чего был заколот копьем. Еще одно предание гласит, что чукчи отрезали ему голову и хранили как реликвию. А жители Нижнеколымска утверждали, что тело майора разрезали на куски и засушили на память. Так или иначе, факт остается фактом: главный военный противник чукчей перестал существовать.
Публицист Исаак Шкловский называл Павлуцкого «местным Роландом» и «самым популярным героем на крайнем северо-востоке Сибири». Что ж, популярен он был и у чукчей — в их фольклоре он превратился в фигуру зловещего Якунина. К этому образу мы еще вернемся.
Бесполезная война
После гибели Шестакова и Павлуцкого вопрос встал ребром. Стоит ли игра свеч? В 1742 году Сенат издал указ, в котором содержалась установка, немыслимая для всей остальной сибирской аборигенной политики: «на оных немирных чюкч военною оружейною рукою наступить, искоренить вовсе». Сдавшихся предписывалось «из их жилищ вывесть и впредь для безопасности распределить в Якуцком ведомстве по разным острогам и местам». То есть уничтожить непокорных, а остальных расселить по другим регионам. Ничего подобного в отношении других народов Сибири правительство не планировало. Но чукчи довели империю до той степени отчаяния, когда единственным решением показалось поголовное истребление.
Но одно дело — издать указ в Петербурге, и совсем другое — выполнить его на месте. Сил на тотальное истребление не было. А расходы на содержание Анадырской партии росли. В 1763 году новый комендант Анадырска, подполковник Фридрих Плениснер, изучил бухгалтерию и ахнул. За время существования партии на нее было израсходовано 1 381 007 рублей 49 копеек. А доход от ясака и других сборов составил 29 152 рубля 54 копейки. Колоссальная разница. Это было не просто убыточно — это было финансовое бедствие.
Плениснер предложил сибирскому губернатору Соймонову вообще ликвидировать Анадырскую партию. Сенат согласился и признал, что партия «бесполезна и народу тягостна». В 1765 году начался вывод войск и гражданского населения из Анадыря. В 1771 году крепостные укрепления разрушили, острог сожгли. Русские отошли на тысячу верст к западу.
Анадырская партия, просуществовавшая с 1660 по 1770 год, прекратила существование. А вместе с ней фактически закончилась и попытка решить чукотский вопрос силой. С 1760-х годов начинается переход от вооруженного противостояния к мирному взаимодействию. Война, как выяснилось, не дала ничего. Понадобилось менять саму логику отношений.
Табак, железо и мир любой ценой
Мирные переговоры начались не потому, что кто-то вдруг проникся гуманизмом. Просто обе стороны уперлись в собственные ограничения. Чукчам нужно было железо. Им нужен был табак — без него они уже не мыслили существования. Им нужны были металлические котлы и прочие товары, которые сами они производить не умели. Русским нужно было прекратить набеги, разорявшие ясачных коряков и юкагиров. И тем, и другим нужна была торговля.
Комендант Гижигинской крепости капитан Тимофей Шмалев проявил себя в этих переговорах как человек, понимающий, с кем имеет дело. Он не требовал ясака немедленно и не пытался навязывать чукчам русские порядки. Вместо этого он их задаривал. Табаком из казны. Корольками — то есть бусами. Пищей. Сам же получал от них подарки — куньи парки, расшитые меховые рубахи. Он искал «лутчих способов» ублажить тойонов, и эти способы давали результат.
Ключевой фигурой на переговорах стал Николай Дауркин. Сибирский дворянин, крещеный чукча, в прошлом — Тангитан, из тойонов. Он провел детство среди чукчей, знал их обычаи, их язык, их логику. Именно он помог Шмалеву установить контакты с теми, с кем договариваться было возможно.
В марте 1778 года в Гижигинской крепости был заключен договор — с «главным» тойоном Омулятом Хергынтовым и тойоном Северного Ледовитого моря Аеткимом Чымкычыном. Чукотская сторона согласилась формально принять российское подданство и обязалась платить ясак. Взамен — права, которых не получал ни один другой сибирский народ.
В 1779 году Екатерина II выпустила именной указ. Чукчи объявлялись подданными Российской империи и освобождались от ясака на десять лет — официальная причина гласила: ввиду эпидемии и оленьего падежа. На побережье установили российские гербы — для демонстрации территориальной принадлежности. Но самое главное — чукчи сохраняли полную независимость во внутренних делах. Никакой русской администрации. Никакого суда, кроме собственного. Никакого навязывания законов, которые они не признавали.
Привилегии эти закрепились надолго. «Устав об управлении инородцев» 1822 года зафиксировал: чукчи живут по своим законам и судятся собственным судом. А ясак — шкурка лисицы с лука, то есть с мужчины, — платится исключительно по желанию. Хотят — платят. Не хотят — не платят. Через сто лет после указа, в 1885 году, капитан Александр Ресин, присланный с инспекцией, докладывал: «В сущности же весь крайний северо-восток не знает над собой никакой власти и управляется сам собой». Россия формально числила Чукотку своей — но фактически туда не лезла. Потому что попытка влезть силой уже была. И она провалилась. Дорого и бесславно.
В 1781 году заработала первая Чукотская ярмарка — у устья реки Пенжины. Потом регулярные встречи переместились на реку Ангарку, приток Большого Анюя. С 1788 года торговля пошла там постоянно. Меняли железные изделия, табак, котлы, ткани — на пушнину, моржовую кость, китовый ус, оленину. Никаких посредников, никаких откупов. Прямой обмен между производителем и покупателем. Чукчи оказались жесткими и прижимистыми торговцами. Их уважали и побаивались. Но торговали — потому что это было выгодно всем.
Якунин и железные усы
Теперь — о том, как эта война отразилась в памяти самого чукотского народа. Потому что в фольклоре чукчей русские остались. Но не как покорители. А как персонажи героического эпоса.
Центральная фигура — Якунин. Иногда его называют Якуннин или Йэкуннин. Имя, скорее всего, происходит от русской фамилии Якунин. Согласно чукотским преданиям, именно так звали майора Павлуцкого — хотя стопроцентного подтверждения, что речь именно о Павлуцком, у этнографов нет. Якунин — это обобщенный образ русского командира, врага. «Пришел Якунин, огнивный Танг, одетый железом, худо убивающий… Кого поймает, худо убивает: мужчин, повернув вниз головой, разрубает топором по промежности, женщин раскалывает пополам, как рыбу для сушения».
Страшный текст. Но важно другое: во всех сказаниях Якунин обязательно гибнет. Смерть его описывается с подробностями. Он погибает в бою — от меткой стрелы. Или попадает в плен, где его предают мучительной казни. Это не история о поражении — это история о победе. О том, что самого страшного врага можно одолеть. Что за зло неизбежно следует возмездие. И возмездие это творят сами чукчи, своими руками.
В записанной Богоразом в 1896 году «Сказке о Якунине» (рассказал ее чукча по имени Гатле, он же Утка) есть эпизод, который невозможно читать без внутреннего содрогания. После разгрома русского отряда начальника берут в плен живым. Его раздевают догола. Надевают на голову ремень. Достают чикиль — это такая чукотская снасть из ремней и палок, которую набрасывают на шею оленю при ловле. Заставляют бегать по снегу. «Дергают за чикиль, бегает; дерг, дерг — пенис только болтается справа налево. Бегает, бегает. Положили его на землю. Стали пороть его колотушками из оленьего рога. Пробили всю задницу. Подняли, опять бегает на чикиле, глаза выкатываются, язык вывесился изо рта, достал до сосцов, хлопает взад и вперед по груди; сопит — хи, хи, хи — при каждом шаге плюет кровью. Загоняли до смерти на чикиле».
А тем двум русским, что были «бедненькими ребятами» и которых чукчи пощадили, говорят: «Теперь скажите вашим, чтобы прекратилось худое убивание людей».
Вот такая дипломатия.
О чем спорят историки
Война окончилась. Тексты остались. И начался новый спор — уже не на поле боя, а на страницах книг и статей.
В дореволеционной русской историографии процесс включения Сибири в состав России называли завоеванием. Термин этот выдвинул еще в XVIII веке Герхард Миллер, русско-немецкий историограф. За ним — Иоганн Фишер, дальше — Карамзин. Сибирь брали. Покоряли. Завоевывали. Это была точка зрения, которая никого не смущала.
В советский период маятник качнулся. Ранние советские историки — Огородников, Окунь — продолжали говорить о завоевании. Но после войны, в 1960-1970-е годы, с установкой на дружбу народов и интернационализм, в обиход вошли выражения «присоединение» и даже «мирное вхождение». Историк Виктор Шунков сформулировал это так: термин «присоединение» удобен тем, что он «включает в себя различные явления — завоевание, мирное присоединение, добровольное вхождение». Но при этом Шунков добавлял: «отрицать наличие в этом процессе элементов прямого завоевания, сопровождавшегося грубым насилием, значит игнорировать факты».
Андрей Зуев, новосибирский историк, чья монография о присоединении Чукотки вышла в 2009 году в издательстве Сибирского отделения РАН, говорит о происходившем еще резче. Он использует понятие «русско-аборигенные войны» и характеризует действия России как «колониальную войну», а сопротивление чукчей — как «национально-освободительную борьбу». При этом парадокс: даже Зуев в названии своей книги использует слово «присоединение». Потому что процесс — особенно в случае с Чукоткой — закончился не военной победой, а договором. Сила не сработала. Пришлось договариваться, задаривать и отступать.
В постсоветские десятилетия термин «завоевание» снова набрал сторонников. Одни историки пишут о завоевании. Другие — о присоединении. Третьи — как академик Мурад Аннанепесов — предлагают не зацикливаться на словах: «Думается, что термин присоединение имеет широкий смысл и под него можно подогнать добровольное и насильственное, мирное и немирное присоединение народов. Ничего страшного в этом я не вижу, и нет оснований отказываться от такого действительно универсального термина».
Что стоит за этим спором? С одной стороны — стремление называть вещи своими именами. С другой — нежелание сводить сложный, многослойный процесс к одной краске. Потому что в нем действительно было всё. Были карательные походы и уничтожение стойбищ. Было вероломство Шипицына, убившего 12 тойонов на переговорах. Была попытка тотального истребления, прописанная в сенатском указе 1742 года. Но был и мирный договор 1778 года. Были переговоры. Был торговый обмен, который постепенно привязал чукчей к России экономически без единого выстрела. Было признание русскими права чукчей жить по своим законам — случай, для имперской практики уникальный.
Чугунная табличка на пустом берегу
В 1779 году по указу Екатерины II на побережье Чукотки в нескольких точках установили российские гербы. Большие чугунные таблички с имперским орлом. Привезли их за тысячи верст, выгрузили среди тундры и приколотили к столбам. Зачем это было нужно? Да просто — для формальной фиксации. Вот стоит герб. Вот российская территория. Смотрите, иностранные державы, и не лезьте.
Французские и английские экспедиции в тех широтах действительно появлялись. Петербург опасался, что крайний северо-восток могут попытаться занять европейские соперники. Так что таблички были важны не для самих чукчей — тем они были безразличны, — а для международного позиционирования.
Но если вдуматься, эти чугунные орлы — лучшая метафора всего, что произошло за полтора века русско-чукотского противостояния. Империя вбухала в войну полтора миллиона рублей, положила сотни людей — и в итоге свела свое присутствие к табличке на столбе. Чукчи как жили сами по себе, так и остались. С них не брали регулярного ясака. Ими не управляли чиновники. Их не судили русским судом. В конце XIX века этнограф Богораз, много лет проживший среди чукчей, констатировал: они находятся вне всякой сферы русского влияния.
Так чем же закончилась эта война? С военной точки зрения — ничьей. Русские не смогли завоевать чукчей. Чукчи не смогли вытеснить русских. С политической точки зрения — договором. Чукотка вошла в состав России. Но на условиях, которые диктовала не победившая, а отступившая сторона. С экономической — торговлей. Табак и котлы в обмен на пушнину и моржовый клык. С человеческой — памятью. Русский майор превратился в чукотского Якунина. Казачьи походы стали сюжетами фольклора. А герои чукотского сопротивления — тойоны Кею, Хыпаю, Наихню, Эленнут — остались в устной традиции своего народа.
Полтора века войны. Имперские амбиции. Тактические победы и стратегический провал. Кровавая жатва. А в сухом остатке — чугунный орел на пустом берегу и взаимное уважение, выкованное не дружбой, а дракой. Дракой, которая показала: существуют народы, которые не покоришь силой. И государственная машина, способная это признать — и сменить тактику на торговую и договорную, — в чем-то даже сильнее той, что упирается в бессмысленный штурм до последнего солдата.
Чукотская война — история о том, как восьмитысячный народ, вооруженный луками и костяными копьями, заставил империю отступить на тысячу верст. И о том, как эта же империя нашла способ включить его в свой состав не через принуждение, а через прямой интерес. История, в которой нет однозначно правых и виноватых. Есть две силы, столкнувшиеся на краю обитаемой земли. И есть исход этого столкновения, который научил обе стороны чему-то важному. Русских — что железо решает не всё. Чукчей — что договор бывает выгоднее боя.
Вот, собственно, и весь сказ.