Юля любит его. Не просто любит, а задыхается от этой любви. Любит всё, что связано с ним. Любит тяжёлую, чуть развалистую походку. Любит, как он пьёт пиво — жадно, запрокидывая горло, и кадык ходит ходуном. Любит, как спит. Любит, как просыпается по утрам — злой, неумытый, с припухшими веками. И даже как слегка заикается, запинаясь на букве «р»: это делает его для неё небожителем, смертельно ранимым и оттого ещё более желанным.
Юлька, окрылённая этой любовью. Правда, частые командировки высасывают из неё силы, оставляя в груди ноющую пустоту, которая не засыпает, а воет по ночам в пустую подушку. Но каждый раз он возвращается — хлопает дверь, пахнет аэропортом, чужим табаком и свободой. И это счастье — такое оглушительное, что у неё темнеет в глазах. Есть ещё жена, с которой он не жил — призрак, химера, женщина без лица, — но никак не может развестись. Вернее, она не даёт развода.
Замуж Юлька очень хотела — до ломоты в зубах, до приступов острой зависти при виде чужих свадебных платьев. Хотела родить любимому ребёнка.
— Петров, а ты хочешь детей? — как-то вечером спросила Юля. Голос у неё дрожал, как натянутая струна.
— Мне всё равно, — равнодушно бросил Петров, не отрываясь от телефона.
И это «мне всё равно» упало между ними, как гиря. Как тяжёлый, чугунный крест. У Юли внутри что-то оборвалось и заплакало. Но она быстро-быстро заморгала, чтобы не разреветься. «Это оттого что своих не нянчил», — подумала она, отчаянно, судорожно придумывая ему оправдание, спасая свой мир от краха. Любимый рассказывал, что есть у него дочь. Только мать её ему не давала воспитывать — ревнивая стерва, душит ребёнка своей гиперопекой. Девчонке уже пять лет, а она всё за неё делает, таскается с ней, как с писаной торбой.
«Нашего ребёнка будем воспитывать вдвоём», — мечтала Юля, и эта мечта грела её изнутри, как грелка, прижатая к больному сердцу. Она верила. Верила, что именно её ребёнок растопит в нём эту проклятую броню. Что она сможет то, что не смогла та, первая. Что она лучше.
Юля перевернулась на другой бок, прижалась к его тёплой спине и прошептала в темноту:
— У нас всё получится. Обязательно.
Зуб у Юли разболелся в тот день, когда Петров уехал в командировку. Боль была мерзкой, ноющей, стреляющей в висок, — отличная компания для пустой квартиры, где ещё витал его запах.
Заняв очередь в кабинет стоматолога, Юля села подле пожилой женщины. Сидели молча. Кто-то выходил, кто-то заходил, очередь медленно ползла, как улитка по стеклу. Морозил сквозняк. Юля прижимала щёку ладонью.
К кабинету подошла молодая женщина с коляской. Увидела соседку Юли, обрадовалась — той, почти родной радостью уставшего человека:
— Здравствуйте, Тамара Петровна. И у вас зуб заболел. Сейчас моя очередь, можно Настеньку с вами оставить?
— Да, конечно. Моя очередь нескоро.
В это время медсестра позвала, как выстрелила:
— Петрова есть? Заходите.
Петрова. У Юли что-то ёкнуло — будто сердце перевернулось на холодную сторону.
Женщина зашла, оставив коляску. Юля обратила внимание на ребёнка и, не сдержавшись, спросила — аж голос сел от чего-то непонятного, липкого:
— Что с ребёнком?
— Это мои соседи, — начала рассказывать пожилая женщина, вздыхая так тяжело, будто несла на себе весь этот подъезд, весь этот город, всю эту несправедливость. — У Настеньки ДЦП, а оставить её не с кем. Вот мать везде с ней и ходит. Отец ушёл от них сразу, когда узнал о болезни дочери. Деньги какие-то платит, а развода не даёт. Говорит, откажись от алиментов, тогда разведёмся. А как Танюша может отказаться от алиментов? Дочь-то лечить надо. Муж её нашёл другую женщину, живёт припеваючи, а Танюша мается.
Юлю накрыло горячей волной. В горле встал ком — шершавый, колючий, как клубок проволоки.
— Вот гад, — выдохнула она, и это слово обожгло губы. — А та женщина знает, что у него ребёнок-инвалид?
— Да кто же это знает?
Юля улыбнулась девочке. Просто так, на автомате — по-женски, по-человечески. А девочка улыбнулась в ответ улыбкой Петрова.
Земля ушла из-под ног. У Юли даже зуб перестал болеть от догадки — так резко, так страшно, что боль сменилась ледяным, прозрачным ужасом. Она вдруг услышала его голос: «Мне всё равно». Увидела его плечи. Поняла, чьими деньгами они платили за пиво. Чьим отчаянием была куплена эта его лёгкость.
За неделю, пока Петров был в командировке, Юля много выведала, разузнала всё из соцсетей, от соседей первой жены Петрова.
Юля переживала и плакала — так, как не плакала никогда в жизни: в подушку, в кулак, в закрытую дверь ванной, под шум воды. Её любовь болела, корчилась, истекала кровью. Но она приняла решение. Не сердцем — грудой осколков. А чем-то другим, что осталось, когда любовь уже вытоптала всё внутри.
Дверь в квартиру открылась, зашёл улыбающийся Петров. Улыбающийся! С чемоданчиком. С пакетом из дьюти-фри. С видом хозяина жизни, которому вечно что-то должны. Юля сидела на кухне, подперев голову ладонями — бледная, страшная, чужая сама себе.
— Пришёл? Вон твои вещи, убирайся! - голос не дрогнул.
— Юленька, что случилось? — Он даже растерялся — впервые, наверное. И это зрелище было почти смешным.
— Что случилось? — Юля подняла голову, и в глазах у неё горело такое, от чего он должен был бы сжаться. — А случилось, что ты гад! Ты знаешь, чем болен твой ребёнок? Ты знаешь, каково твоей жене с ним?
— А я-то при чём? — Он пожал плечами — легко, как будто речь шла о чужой простуде. — Ей ещё в роддоме предлагали отказаться от неё…
— Уйди с глаз моих, — перебила его Юля. Голос сорвался, но не от слабости — от омерзения. — А то прибью тебя чем-нибудь. И не Юленька я тебе больше. Никогда.
Петров пожал плечами, не понимая, за что выгоняют, взял сумки и вышел из квартиры. Хлопнула дверь.
И в тишине, на кухне, посреди разбитых надежд и несобранных вещей, Юля заплакала в первый раз за эту неделю — дико, взахлёб, и зуб снова болит.