Курить в кафе нельзя, а очень хотелось. Желание затянуться горьким дымом стало почти физической болью — руки дрожали, и он то и дело нащупывал в кармане пачку сигарет, но не решался встать. Он боялся отойти, вдруг она придёт, а его нет. Эта мысль вгоняла в холодный пот: если она заглянет, увидит пустой столик и уйдёт, обидевшись на несерьёзность — или просто исчезнет, и он больше никогда её не увидит.
Она — эта женщина, которую он ждал в этот дождливый вечер. Она была его тайной, его сладкой мукой, его вдохновением в пустой пенсионной рутине. Познакомились они в интернете три месяца назад — и вдруг время перестало быть равнодушным мельканием дней. Оно обрело смысл: каждое утро начиналось с надежды увидеть её ответ, каждый вечер — с последнего прочитанного сообщения, которое он перечитывал по пять раз, улыбаясь, как мальчишка.
Возраст свой они не скрывали, ему шестьдесят два, ей пятьдесят восемь. Но за этими цифрами он чувствовал не старость, а зрелую силу живых, обжигающих чувств. Он вдруг вспомнил, как в двадцать боялся первого свидания, — и с ужасом понял, что сейчас боится в сто раз сильнее. Потому что тогда впереди была целая жизнь, а сейчас — может быть, последний шанс.
Говорили о многом: о погоде, о политике, о новостях, о личных проблемах, о рыбалке и об отдыхе. Каждый рассказывал истории из своей жизни. Но между строк они говорили о главном: «Я тебя слышу. Ты мне нужен. Мне не одиноко с тобой». И в этом безмолвном эхе голосов он утонул окончательно и бесповоротно.
В общем, знали друг о друге многое. Но не всё, конечно. Например, не видели друг друга даже на фотографиях. Как-то так сложилось. Он в шутку описал себя, чуть приукрасив. А потом струсил признаться — вдруг она разочаруется? И с каждым днём ложь обрастала новыми деталями, как паутина, из которой уже не выбраться. Она написала, что не потеряла привлекательности, и мужчины ещё обращают на неё внимание. Он поверил — с жадностью человека, который хочет верить в чудо.
Он представлял её привлекательной блондинкой, с заразительным смехом и лёгкостью, которой ему так не хватало. В фантазиях они гуляли по набережной, и мир казался ярче.
Он грезил ею по ночам, и эти сны были ярче, чем всё, что происходило с ним за последние десять лет. Её чувство юмора и умение интриговать будоражило его воображение — он влюбился. Не как в свои годы — рассудительно и мудро. А глупо, отчаянно, до дрожи в коленях, до ломоты в груди. Он влюбился так, словно ему снова восемнадцать, а она — первая девушка, от которой пахнет ветром и конфетами.
Сейчас он сидел, сжимая в кармане зажигалку, и молился про себя. Не богу — а двери. Отворись. Пусть это будет она. Пусть всё случится. Пожалуйста.
Эта переписка сблизила их настолько, что стало ясно: настала пора знакомиться. Он ловил себя на том, что улыбается, просто глядя в экран телефона. Она стала воздухом, которым он дышал. Кафе для свидания выбирала она. Он подумал тогда с нежностью: «Конечно, ей виднее. Наверное, это местечко рядом с её домом, уютное, тихое — для двоих». Но тут же в душу заполз холодный червячок сомнения: если это рядом с её домом, то почему она так сильно опаздывает? Неужели не понимает, как он здесь мучается? И ещё был уговор — взять с собой журнал «Караван историй». Если бы она не сказала, он и не знал, что такой существует. Он даже усмехнулся тогда про себя: «Женские штучки. Ну, раз надо, значит — принесу».
Вот теперь он сидел с остывшим кофе — горьким и противным, как осадок на дне чашки — и с этим дурацким журналом в руках. Люди заходили, он с надеждой, граничащей с отчаянием, вскидывал голову к двери. Но вместо заветного глянца входящие дамы несли зонтики, с которых стекал дождь. Капли падали на пол, и каждый звук казался насмешкой: «Её нет. И не будет». Да и людей было немного. От нечего делать — а точнее, от невыносимого нервного ожидания — он стал рассматривать посетителей кафе. Ни одна из женщин не походила на неё. Ну, или на ту, кого он представлял. Потому что ту, настоящую, он не знал. И сейчас этот провал в воображении пугал больше всего.
«Всё, — с тоской и злостью решил он. — Засекаю пять минут. Не придёт — уйду». Он сам не верил своим словам. Он знал, что будет сидеть и десять, и двадцать, лишь бы не уйти в пустоту. Но пять минут тянулись долго — бесконечно, как жизнь без неё. Наконец, сдавливая горло, он понял, что дальше ждать невыносимо стыдно. Он позвал официанта, попросил счёт. Руки дрожали — уже не от волнения, а от унижения. «Бросила. Просто бросила. Подумала — старый дурак, перебьётся».
И вдруг дверь в кафе открылась — и зашла она. С журналом в руке. Сердце забилось так часто и громко, что он испугался — не слышат ли соседи? Он уже хотел встать навстречу, распрямить плечи, улыбнуться той самой улыбкой, которую репетировал дома перед зеркалом. Но потом рассмотрел женщину…
«Это она? Нет, не может быть… Но журнал… Господи, неужели это правда она?»
Это была учительница истории его дочери. Злая, крикливая баба! Та, от которой дочь плакала по ночам. Та, что орала на весь класс за каждую ошибку. Та, с красным, одутловатым лицом и вечно недовольным ртом.
Он замер. Мозг отказывался принимать увиденное. Это не она. Не может быть. Но вот журнал… Тот самый. И взгляд, скользивший мимо, — холодный, безразличный. Ярость поднялась волной, смывая остатки надежды.
Сексапильная блондинка?! Он почувствовал, как внутри всё рухнуло. Не просто упало — обвалилось с грохотом, подняв пыль из осколков его фантазий.
Он быстрым движением — почти с ужасом — закрыл глянцевый журнал планшетом с меню. Наклонился над столом, прикрыв лоб рукой, словно сосредоточенно думает, что заказать. Сердце теперь колотилось где-то в горле, мешая дышать. Только бы не узнала. Только бы прошла мимо. Ему было шестьдесят два года — но в эту секунду он чувствовал себя нашкодившим мальчишкой. Она прошла мимо, скользнув взглядом — к свободному столику. Не узнала. Слава богу, не узнала.
Он рассчитался с официантом, трясущимися руками положил деньги и, оставив проклятый журнал на столе, быстро вышел на улицу под дождь.
Он шёл по улице, забыв раскрыть зонт. Дождь мочил волосы и сбегал за воротник. Он не замечал ничего. Он был в бешенстве — таком слепом, таком жгучем, что слова рвались наружу беззвучными криками:
«Какого чёрта! Ласковая, страстная, заботливая… Старая корова! Припёрся под дождём и прождал битый час. А она голову морочила. Старая, злая, крикливая баба!»
Он вдруг остановился посреди лужи. Вода хлюпала в ботинках, но ему было всё равно. Потому что следом за яростью пришла пустота.
«Как теперь жить?» — этот вопрос завис. Дождь шумел в ответ. И не было у дождя ответа. И ни у кого на свете не было.