Сообщение упало на экран телефона, как тяжелая монета в пустую жестяную банку. Андрей прочитал его трижды. Пальцы сами собой заледенели, а в солнечном сплетении образовалась та самая пустота, куда только что упала эта монета.
*«Я больше не намерена выслушивать выходки твоей мамаши. Наведи порядок с этим цирком. Либо я завтра сама лично поставлю точку. И тогда станет неприятно уже тебе.»*
Телефон завибрировал снова — короткое «дзынь». Он не стал смотреть. И так знал, что там: «Прочёл?» или просто смайлик, похожий на пистолет, приставленный к виску.
Андрей отложил телефон и посмотрел на закрытую дверь спальни, откуда доносился приглушенный звук телевизора. Там, под двумя одеялами, с грелкой в ногах и пультом в руке, смотрела какой-то бесконечный сериал его мать. Галина Павловна, женщина пятидесяти восьми лет, бывший главбух, ныне — профессиональный идейный вдохновитель семейного хаоса.
Цирк, как метко выразилась Катя, действительно начался не вчера.
**Пролог к представлению**
Три года брака. Три года попыток построить треугольник в квадратуре круга. Квартира была Андрея, двухкомнатная в хрущевке, доставшаяся от бабушки. Мать въехала шесть лет назад, после того как у неё случился первый, легкий, инсульт. «Сынок, я боюсь одна, — сказала она тогда, положив сухую руку ему на плечо. — Ну кто за мной присмотрит? Твои девушки? Они уходят». Андрею было двадцать три, и ему казалось предательством оставить мать. Тогда ещё не пришла Катя.
Катя пришла яркая, громкая, с чемоданами книг и привычкой громко смеяться в десять вечера. Галина Павловна встретила её фирменной улыбкой — той, что означала «ты здесь временно». Первые полгода были войной на истощение без единого выстрела. Тонкие диверсии: то «случайно» выстиранная любимая кофта Кати при девяноста градусах, превратившаяся в тряпку для пола. То комментарии за ужином: «Раньше девушки умели щи варить, а сейчас — одни презентации в этих ваших ноутбуках».
Катя терпела. Катя верила, что Андрей — взрослый мужчина, который поставит границы. Но Андрей был пограничником безоружным. Каждый раз он гладил Катю по голове, говорил «не обращай внимания, она старая, больная», а потом шел к матери пить корвалол и смотреть новости по первому каналу.
**Актуальный аншлаг**
Конфликт, о котором шла речь в сообщении, был даже не последней каплей, а цистерной серной кислоты.
На выходных у Кати был день рождения. Тридцать лет. Она хотела собрать коллег, выпить нормального вина и потанцевать. Галина Павловна, услышав про гостей, выдала стратегическую операцию «Мнимая смерть».
В субботу утром она не вышла к завтраку. Лежала с влажной тряпкой на лбу, стонала так, что слышали соседи сверху. «Сердце, сердце, Андрюшенька, скорая, вызови скорую, умру я, умру на глазах у твоей… у этой». Катя, накрашенная, в новом платье, замерла в дверях с коробкой торта. Андрей, бледный, уже набирал 103. Приехали врачи. Кардиограмма показала идеально здоровое сердце, которое могло бы качать нефть из Сибири. Но Галина Павловна сделала лицо «умирающей мадонны» так убедительно, что фельдшер всё-таки сказал: «Стресс, нужен покой».
Праздник отменился. Друзья разъехались по домам, получив сообщение «отбой». Катя ушла в спальню — их общую спальню, которую Галина Павловна в шутку называла «ваша клетка». Сидела там до двух ночи, не плача, просто глядя в потолок. Андрей заходил трижды. Первый раз — спросить, не хочет ли она чаю. Второй — сказать, что мама уснула. Третий — пожаловаться, что Катя слишком громко говорит по телефону и мешает отдыхать матери.Хотя никто по телефону не разговаривал.
Вот тогда, в 2:17 ночи, Катя и написала то самое сообщение.
Андрей не ответил. Он решил, что «утро вечера мудренее».
**Утро вечера мудренее? Как бы не так.**
В девять утра Андрей проснулся от запаха пережаренных блинов и веселой песни «Ласкового мая». Галина Павловна, в розовом халате и без тени вчерашней агонии, порхала у плиты. Кати рядом не было. На её подушке лежала записка шариковой ручкой: «Предупредила». Андрей выдохнул. Ему показалось, что всё обошлось.
— Мам, ты чего вскочила? — спросил он сонно. — Вчера же сердце…
— Ой, милый, это всё нервы. От некоторых людей у кого хочешь сердце заболит, — Галина Павловна подмигнула и пододвинула тарелку. — Поешь, бледный такой. Отдыхай. Женщина ушла — и правильно. Не держи.
Андрей на секунду задумался. А ведь и правда. Катя — это шум, требования, постоянное давление. А мама — тишина, забота, уют. Может, так даже лучше? Он почти уже договорился с собой, что сегодня вечером позвонит Кате, скажет что-то типа «давай остынем», когда в дверь позвонили.
Он открыл дверь в майке и трусах.
На пороге стояла Катя. Не в платье. В джинсах, кирзовых сапогах (откуда, чёрт возьми, в центре Москвы кирзовые сапоги?) и с двумя мужиками за спиной. Мужики были конкретными: в жилетках, с бейджами «Скорая помощь. Психиатрическая бригада».
— Доброе утро, Андрюша, — Катя улыбнулась той самой улыбкой, которую он видел один раз — когда она увольняла начальника отдела, унижавшего её полгода. — Ты не справился. Теперь моя очередь наводить порядок.
**Операция «Тихий час»**
— Что за люди? — Галина Павловна вылетела на порог кухни, держа сковородку как дубину. — Катя! Ты что, ментов привела? Я сейчас сама позвоню участковому!
— Садитесь, Галина Павловна, — сказал старший фельдшер, здоровый детина с ладонями-лопатами, но голос у него был поразительно спокойный. — Поступила заявка от законного жильца на агрессивное поведение пожилого лица с признаками деменции и навязчивым преследованием.
— Чего?! — Галина Павловна отступила к стене. — Андрей, ты что им наговорил? Я не сумасшедшая!
— Катя, прекрати! — рявкнул Андрей наконец, обретя голос. — Это моя мать! У неё ничего нет!
— Есть, — спокойно сказала Катя, доставая из кармана телефон и включая запись. Голос Галины Павловны, записанный вчера ночью на диктофон, наполнил прихожую: *«Если ты сейчас не вылетишь из моей квартиры, я налью в свои духи уксус. И скажу сыну, что ты это сделала. А он мне верит. Всегда.»*
Андрей побледнел. Затем запись изменилась. Теперь Катя говорила: *«Галина Павловна, а что вы делали с моими таблетками от давления?»*. И ответ: *«Пересыпала в пузырек от витаминов. Будешь знать, как шуметь по ночам. Глотку себе промывай, шалава.»*
— Это… это она смонтировала! — заорала Галина Павловна, но глаза её бегали, как загнанные кролики. — Андрюша, сынок, родной!
— Галина Павловна, — фельдшер сделал шаг вперёд. — У нас предписание на принудительное обследование. Без обид, бабуль. Собирайтесь, поедете в «Стрельниково». Там хорошо, тихо, речка.
— Я никуда не поеду! Это моя квартира!
— Квартира по документам принадлежит Андрею Викторовичу, — Катя достала ещё одну бумагу, сложенную вчетверо. — А он, как собственник, подписал согласие на вашу госпитализацию. Вот его подпись.
Андрей выхватил бумагу. Подпись была его. Но он её не ставил. Он поднял глаза на Катю. Та смотрела холодно и бесстрастно.
— Ты… ты подделала?
— Я за три года выучила твой почерк лучше, чем ты сам, — шепотом, только для него, сказала Катя. — Ты либо ставишь точку сам, либо это делаю я. Ты выбрал быть тряпкой. Я — не тряпка.
**Цирк уезжает**
Галину Павловну выводили под руки. Она кричала дурным голосом, цепляясь за косяк. Соседка из сорок пятой открыла дверь, посмотрела с ужасом и тут же захлопнула. Вторая бригада — полицейский наряд — уже стояла внизу, потому что Катя вызвала и их тоже, «для порядка».
— Сынооок! Меня убивают! Ты скажи этой стерве!
Андрей стоял в трусах и майке посреди коридора, глядя на то, как забирают его мать. Там, в глубине души, что-то заныло. Жалость. Стыд. Но странное дело — одновременно с этим он почувствовал нечто совершенно иное. Тишину. Впервые за три года абсолютную, ватную, счастливую тишину.
— Она там пробудет неделю, — сказала Катя, когда дверь закрылась. — Ровно столько, сколько по закону могут держать на обследовании без решения суда. За это время ты, Андрей, решаешь. Либо ты сдаёшь эту квартиру и мы снимаем свою, где у твоей матери не будет ключей. А она уезжает к себе.Либо ты остаёшься здесь один.
— А если я не выберу?
— Тогда завтра я привезу сюда понятых, опись имущества и иск о разделе нажитого в суд, — Катя поставила на тумбочку ключи. — А через неделю, когда твоя мать вернётся, она увидит пустую квартиру и сына, который будет платить ей алименты как нетрудоспособной и жить отдельно. С тобой или без тебя — мне уже всё равно. Я больше не люблю тебя, Андрей.
Она сказала это спокойно, как констатируют факт: «идет дождь» или «хлеб закончился». И это было страшнее всего.
Андрей сел на пол, прямо в трусах, и закрыл лицо руками. Где-то на лестничной клетке всё ещё звучал голос матери, но он быстро затих, перекрытый хлопком тяжелой уличной двери.
В комнате пахло блинами, корвалолом и свободой.
Катя надела пальто, взяла сумочку и, не оборачиваясь, сказала напоследок:
— Точку поставила я. Стало неприятно тебе. Доброе утро, Андрей.
Лифт уехал вниз.
Андрей остался один в тишине, которая вдруг показалась ему не спасением, а самым страшным наказанием. Потому что он вдруг понял: он не знал, кем быть, когда не надо быть ничьим сыном и ничьим мужем.
Он подошёл к зеркалу в прихожей. На него смотрел растерянный, небритой мужчина в полосатой майке.
— Ну что, «цирк уехал»? — спросил он своё отражение. — Представление закончено.
Отражение не ответило. Только на стекле он заметил крошечный след от губной помады — там, где Катя, уходя, поцеловала зеркало на прощание.