Тряпка еще не просохла. Я помню, как она хлюпнула, встретившись с её наглой, напомаженной физиономией. Хлюпнула — и на секунду в прихожей стало очень тихо. Знаете, бывает такая тишина? Не перед грозой, а в эпицентре взрыва, когда уже рвануло, но звуковая волна ещё не догнала.
А потом она завизжала.
Свекровь. Валентина Игнатьевна. Валентина — ишь ты, имечко-то какое нежное, в честь святой мученицы, кажется. Святости в ней было примерно как в той тряпке, которой я ползающего по полу сына оберегала от уличной грязи. Трижды в день я этот чертов линолеум намывала. До скрипа. До зеркального блеска, в который страшно глядеть, чтобы не увидеть собственное замученное отражение с кругами под глазами. Сын пополз рано, шустрый такой карапуз, всё в рот тянет. И каждая соринка, каждая пылинка казалась мне личной угрозой. Я с этой шваброй, наверное, спала. Вместе с ней стояла в углу, как почётный караул.
А тут — октябрь. Слякоть. Она вплывает. Пальто нараспашку, шарф, перчатки лайковые — всё при ней, как на парад. И главное, даже не взглянула вниз. Ни на пол мой стерильный, ни на грязные свои ботильоны. Просто перешагнула порог и пошла. Оставляя на чистом полу чёрные, размокшие следы прелой листвы и глины. Я смотрела на эту дорожку расползающейся грязи и чувствовала, как внутри меня что-то закипает. Не гнев даже. Что-то первобытное. Тёмное.
— Ну, где там мой внук? — пропела она, брезгливо оглядывая коридор. — Хотя, знаешь, милочка… тут у тебя такой хлев, что в грязной обуви даже и не заметно разницы. Я-то думала, порядок, а тут…
Она не договорила. Может, и договорила бы, но я уже не слушала. В ушах стучало. Хлев? У меня? У меня дома хлев?!
Я молча развернулась, прошла на кухню. Открыла ведро. Вода была ещё теплой, мыльной, но уже мутной, серой от грязи, собранной за день. Взяла тряпку. Отжала. Не сильно. Чтобы была тяжёлой и склизкой. Вернулась в коридор. Валентина стояла на полпути к комнате, повернувшись ко мне спиной и уже что-то воркуя себе под нос, высматривая ребёнка. Она даже не обернулась на звук моих шагов. Слишком велика была её уверенность в собственной неуязвимости.
Я нагнулась, быстрым движением протерла за ней грязный след — просто инерция, машинальный жест хозяйки, заметившей непорядок, — а потом выпрямилась и все той же мокрой, холодной, вонючей тряпкой с размаху, наотмашь, хлестнула её по лицу.
Шлепок вышел отменный — сочный, звонкий. Грязная вода потекла по её напудренным щекам, по подбородку, затекла за шиворот дорогого пальто. Тряпка соскользнула на пол, а я так и осталась стоять, чувствуя, как адреналин вымывает из тела последние силы. Коленки дрожали. Но на душе было легко.
Она взвизгнула так, что, наверное, на улице прохожие обернулись. Визг перешел в утробный вой, потом — в визгливую матерную тираду. Схватилась за лицо. Потом за телефон. «Полиция! Меня избили! Нападение! Убивают!» — орала она в трубку, нарочито громко путая слова, давя на жалость.
Ну что ж. Отчего бы и не полиция? Приехали. Хмурые такие дядьки. Усталые. Участковый, молодой совсем парень, даже растерялся, глядя на эту картину маслом: дорого одетая дама с растекшейся по лицу тушью, дико вращающая глазами, и я — бледная, как смерть, в старом домашнем трико, с тряпкой в руках, за моей спиной — детская кроватка, а у двери стоит муж, который прибежал с работы через полгорода, бросив всё.
Разборки, кстати, кончились для неё пшиком. Муж сказал, как отрезал: мол, мать, ты сама нарвалась, ты оскорбила мою жену в нашем доме, что хотела, то и получила. И вообще. Иди с богом. Нет заявления — нет дела. Валентина Игнатьевна тогда выдала финальную арию про неблагодарного сына, про «эту нищую алкашку», которую он в дом притащил, и была такова. Несколько месяцев была тишина. Тишина, кстати, оказалась райским наслаждением. Слышно было, как сын смеется, как муж чай размешивает ложечкой, как дождь стучит за окном.
А знаете, с чего всё началось? Нет, не с моей беременности. Началось с моего, так сказать, несовершенства. Четыре года я это терпела. Четыре года она методично, как дятел, долбила в одну точку: я толстая. Я прыщавая. У меня зубы кривые, волосы жидкие, спина горбатая. «Ты посмотри на себя в профиль, — говорила она, попивая чаёк на моей же кухне, — ну вылитая креветка. Спина колесом. И глаза разные. Один больше, другой меньше. Это нервное, да? От больной психики?».
Как-то раз я не выдержала и спросила у мужа — неужели это правда заметно? Он долго всматривался в моё лицо, потом поцеловал в переносицу и сказал: «Глаза как глаза. Красивые. Я, кроме них, вообще ничего не вижу». И ведь не врал. Он действительно видел меня иной. Наверное, поэтому и вырос таким. Нормальным. Человечным.
Потому что растила-то его не столько она, сколько бабушка со стороны отца. А сама Валентина Игнатьевна в это время, по-моему, методично пила кровь из своего мужа — человека, надо сказать, невероятно терпеливого, пока он не послал всё к чертям и не развелся. И вот что примечательно: на пятом десятке, освободившись от этого гнета, он расцвел. Похудел, посвежел, в глазах появился какой-то особый тихий блеск. Женился снова. Его новая жена — это просто подарок небес. Чудесная, лёгкая женщина, с которой мы дружим семьями. Я зову её «большой свекровью» и реально считаю матерью мужа в гораздо большей степени, чем ту фурию.
Кстати, о моих родителях. Это была её любимая тема. Про алкашей, про нищету, про безродность. Да, у отца были проблемы. Серьёзные. Был период, когда дом напоминал вокзал: гости, бутылки, крики. Но он выкарабкался. Сам. Сцепил зубы и вылез из этой ямы, сейчас работает, не пьет, помогает нам. Это был долгий, мучительный путь, и я горжусь им. Но для этой стервы всё это было лишь поводом ткнуть меня лицом в грязь. «Что ты можешь из себя представлять, если у тебя папаша — алкаш? Гены, деточка, гены. Вот родишь мне внука-дебила, я не удивлюсь».
Когда я забеременела, она удвоила усилия. Каждый мой визит к врачу она комментировала в том духе, что «рано радоваться, с таким-то анамнезом не вынашивают». Но я выносила. Родила. Сама. Девять часов схваток, а потом этот крик. Первый крик моего сына. Я была счастлива, хотя сил не было даже улыбаться. А на выписку пришла и она. Встала в стороне, демонстративно не подходя. Муж поднес ей сверток с нашим Никитой, а она, даже не взглянув, развернулась и громко, чтобы все слышали — врачи, медсестры, другие семьи, — сказала:
— А чего ты мне его суёшь? Ты уверен, что он твой? Нагуляла где-нибудь, а ты, дурак, рад.
Это был единственный раз, когда я видела, как муж может ударить. Нет, не её. Дверь. Он так шандарахнул кулаком по металлической раме двери роддома, что вмятина осталась. А потом просто взял меня за руку и повез домой. Её он выгнал. Без криков, без скандалов. Просто выставил из нашей жизни.
Но она вернулась. Конечно, вернулась. Ради внука? Как бы не так. Ради нового витка этой грязной войны, в которой она чувствовала себя непобедимым генералом. До того самого случая в октябре. До того самого дня, когда генерал получил не залп из пушек, а простую половую тряпку по лицу. И вот это, как ни смешно, перевернуло всё.
Мир висел на волоске. Шаткий нейтралитет напоминал затишье перед бурей. Мы не созванивались, она не появлялась. И вдруг, на днях, приходит сообщение. Телефон пиликнул, высветился её номер, а на экране текст: «Знаешь, я тебя немного зауважала после того случая с тряпкой».
Я сидела и смотрела на эти слова. Сначала — оторопь. Потом — смех. Истерический, тихий, который душит подушкой, чтобы сына не разбудить. Зауважала. Надо же. Четыре года я пыталась быть идеальной невесткой: терпела, сглатывала оскорбления, улыбалась сквозь слёзы, пыталась понравиться, быть удобной, быть тенью. И ноль реакции. Одни пинки. А стоило разок от души отходить её по морде вонючей тряпкой — зауважала.
И тут мне в голову пришла простая, кристально ясная мысль. Даже какая-то веселая. Господи боже мой, какая же у неё извращенная, убогая система ценностей. Выходит, чтобы достичь «полного уважения», мне надо всего-навсего вымазать её с ног до головы дерьмом? Или отхлестать ссаной тряпкой? Может, тогда она мне памятник при жизни поставит? Или начнет называть доченькой и целовать в щечку при встрече?
Я не стала ей отвечать. А что тут скажешь? Бравада и аплодисменты этой мегеры мне не нужны. Я убрала телефон в карман и пошла к сыну. Он спал, разметавшись в кроватке, и во сне был так похож на мужа. Такой же спокойный. Такой же родной. Я поправила на нём одеяльце, коснулась губами тёплой макушки и вдруг поняла, что улыбаюсь. Нет, я не стала добрей. Я стала опасней. Раньше я защищала чистоту пола. Теперь я знаю, как защитить чистоту своей семьи. И пусть она там «уважает» меня на безопасном расстоянии. Потому что в следующий раз, когда она перешагнет порог моего дома, ведро с грязной водой будет стоять наготове. И я даже не поленюсь намочить тряпку. Просто на всякий случай. Чтобы уважение росло. Прямо пропорционально количеству ударов. Такая вот арифметика.