Когда нотариус позвонил мне в среду утром, я как раз стояла у плиты и пыталась спасти пригоревшую овсянку.
Сын снова не хотел идти в садик, муж нервно искал ключи от машины, а мама уже в третий раз за неделю прислала сообщение:
«Аня, не забудь купить таблетки. И не задерживайся вечером».
Я была обычной женщиной тридцати семи лет, с обычной усталостью в глазах, обычной ипотекой, обычным браком, который уже давно держался не на любви, а на привычке и страхе что-то менять.
Поэтому звонок незнакомого мужчины с сухим голосом прозвучал почти нелепо.
— Анна Сергеевна?
— Да.
— Вас беспокоит нотариальная контора города Михайлова. Вам необходимо явиться для оглашения завещания.
— Простите, какого завещания?
— Гражданки Веры Павловны Костровой.
Я нахмурилась.
Имя мне ничего не говорило.
— Вы ошиблись. Я не знаю никакой Веры Павловны.
— Тем не менее, в завещании указаны именно вы. Паспортные данные совпадают. Вам оставлено имущество.
Муж, проходивший мимо, остановился.
— Какое имущество? — спросила я уже тише.
Нотариус сделал паузу, словно сам не до конца верил в то, что говорит.
— Дом. Земельный участок. И содержимое дома.
Я выключила плиту. Овсянка безнадёжно прилипла ко дну кастрюли, сын перестал ныть, а муж медленно подошёл ближе.
— Какой дом?
— Деревня Липовка. Старый дом на краю леса.
Я не сразу ответила.
Потому что при слове «Липовка» у меня вдруг неприятно заныло где-то под рёбрами. Так бывает, когда слышишь знакомую мелодию, но не можешь вспомнить, где именно она звучала.
— Я никогда там не была, — сказала я.
Но голос мой прозвучал неуверенно.
Нотариус попросил приехать в пятницу. Я записала адрес, отключила звонок и ещё пару секунд смотрела на телефон, будто он мог объяснить, что сейчас произошло.
— Ну? — спросил муж. — Что за дом?
Серёжа умел задавать вопросы так, будто уже заранее был недоволен ответом.
— Какая-то женщина оставила мне дом.
— Какая-то женщина?
— Я её не знаю.
Он прищурился.
— А может, ты просто забыла сказать, что у тебя есть богатая тётка в деревне?
Я посмотрела на него устало.
— Серёж, не начинай.
Он усмехнулся.
— Да я и не начинаю. Просто интересно. Нам ипотеку платить ещё двенадцать лет, машина на кредите, у твоей матери лекарства, у ребёнка секция. А тут вдруг дом. Если это не развалюха, продадим.
Слово «продадим» прозвучало так уверенно, будто он уже держал деньги в руках.
— Я сначала разберусь, что это вообще такое.
— Разберёшься, конечно. Только без своих фантазий. Дом — это деньги. А деньги нам нужны.
Я ничего не ответила.
В тот день я долго не могла сосредоточиться. На работе перепутала два отчёта, забыла отправить письмо и всё время ловила себя на том, что набираю в поисковике:
«деревня Липовка Михайловский район».
Фотографий почти не было. Несколько старых снимков: заросшая дорога, покосившийся клуб, закрытый магазин, остановка с облупившейся синей краской. И лес. Много леса.
Почему-то именно лес на фотографиях вызвал у меня тревогу.
Вечером я позвонила маме.
— Мам, ты знаешь деревню Липовку?
На другом конце провода стало тихо.
Не просто пауза. А такая тишина, в которой человек перестаёт дышать.
— Мама?
— С чего ты взяла это название? — спросила она.
Голос у неё изменился. Стал ниже, жёстче.
— Мне позвонил нотариус. Какая-то Вера Павловна Кострова оставила мне дом в Липовке.
Мама не ответила.
— Ты её знаешь?
— Нет.
Слишком быстро.
— Мам.
— Я сказала, нет.
Я отошла от окна. За стеной Серёжа разговаривал с сыном, в комнате работал телевизор, за окном шумели машины. Всё было как всегда, но внутри у меня словно что-то сдвинулось.
— Тогда почему ты так отреагировала?
Мама тяжело вдохнула.
— Аня, не езди туда.
Я даже рассмеялась от неожиданности.
— Почему?
— Просто не езди. Откажись от наследства.
— Ты серьёзно?
— Да.
— Мам, мне оставили дом. Может, это ошибка. Может, там какие-то долги. Мне надо хотя бы узнать.
— Не надо. Некоторые вещи лучше не знать.
Это была не мамина фраза. Мама всегда была практичной женщиной. Она верила в квитанции, расписания автобусов, скидки по карте и то, что если человек заболел, надо идти к врачу, а не искать «знаки судьбы». И вдруг — «некоторые вещи лучше не знать».
— Ты меня пугаешь.
— Вот и хорошо, — сказала она. — Значит, может, послушаешь.
Я молчала.
— Ты знаешь эту женщину? — спросила я наконец.
— Я знала многих людей, Аня. Мне семьдесят лет.
— Не уходи от ответа.
Мама вдруг устала. Это было слышно даже через телефон.
— Если поедешь, ты потом пожалеешь.
— О чём?
— О том, что открыла дверь, которую мы столько лет держали закрытой.
Я хотела спросить ещё, но она сбросила звонок.
А через минуту прислала сообщение:
«Не говори Сергею. И не бери с собой ребёнка».
Я перечитала его три раза.
Потом удалила.
Не знаю почему.
Наверное, потому что Серёжа уже вошёл на кухню и посмотрел на меня так, будто я что-то от него скрываю.
— С кем говорила?
— С мамой.
— Что сказала?
— Ничего. Не знает она никакой Веры.
Он сел напротив.
— В пятницу едем?
— Я поеду одна.
— С какой стати?
— Это моё наследство. И я хочу сначала разобраться.
Серёжа медленно улыбнулся. Не весело. Опасно.
— Твоё наследство? А ипотека у нас чья? А долги? А ребёнок? Удобно ты разделила.
— Я не это имела в виду.
— Конечно. Просто ты решила, что если какая-то бабка оставила тебе дом, то теперь можно изображать независимость.
Я почувствовала, как внутри поднимается злость.
— Серёж, давай без этого.
— Нет, давай с этим. Ты в последнее время вообще странная. То молчишь, то плачешь без причины, то смотришь в одну точку. Теперь вот тайный дом в деревне. Что дальше? Скажешь, что у тебя вторая семья?
Я посмотрела на него и вдруг ясно поняла: если бы у меня действительно была вторая семья, он бы злился не из-за предательства. А из-за того, что не контролировал ситуацию.
— Я поеду одна, — повторила я.
Он резко встал.
— Делай что хочешь.
Так обычно начинались наши самые долгие ссоры.
Но в этот раз я не стала догонять его, объяснять, сглаживать. Я просто осталась сидеть на кухне и думала о деревне, в которой, по словам мамы, была дверь, которую не следовало открывать.
В пятницу утром я села в электричку до Михайлова.
Серёжа не разговаривал со мной со вчерашнего вечера. Демонстративно не попрощался, только хлопнул дверью так, что в прихожей задребезжало зеркало.
Мама позвонила, когда я уже была на вокзале.
Я не взяла трубку.
Не потому, что не хотела слышать её голос. Наоборот — очень хотела. Но боялась, что она снова скажет: «Не езди», и я вдруг послушаю.
Нотариальная контора находилась в старом двухэтажном здании с облупленной табличкой и запахом сырой бумаги. Нотариус, мужчина лет пятидесяти с аккуратной седой бородкой, внимательно проверил мои документы.
— Странное завещание, — сказал он, листая папку.
— В каком смысле?
— Вера Павловна составила его почти двадцать лет назад. И ни разу не изменила. Хотя, насколько мне известно, родственников у неё не было.
— Вы её знали?
— В небольших городах все друг друга знают. Она была… особенной женщиной.
— Особенной?
Он поднял глаза.
— Жила одна. Почти ни с кем не общалась. Иногда лечила людей травами. Иногда, наоборот, люди обходили её дом стороной.
— Почему?
Нотариус чуть заметно пожал плечами.
— В деревнях всегда много разговоров.
Он протянул мне копию завещания.
Я пробежала глазами сухие строки, пока не увидела своё имя.
«Всё принадлежащее мне имущество, включая жилой дом, земельный участок и предметы, находящиеся в доме, завещаю Анне Сергеевне Лебедевой…»
Дальше шли мои паспортные данные. Старые. Ещё до замены паспорта в двадцать лет.
У меня похолодели пальцы.
— Откуда у неё были мои данные?
Нотариус посмотрел на лист.
— Видимо, вы были знакомы.
— Я родилась в Москве. В Липовке никогда не была.
— Тогда не знаю.
— Может, ошибка?
— Ошибки нет. Документы проверены.
Он положил передо мной ещё один конверт.
— Это она просила передать лично вам.
Конверт был пожелтевший, плотный, с моим именем на лицевой стороне.
Не «Анне Сергеевне».
Не официально.
А просто:
«Ане. Когда она всё же приедет».
Я долго смотрела на эти слова.
— Что значит «всё же»? — спросила я.
Нотариус не ответил.
Руки у меня дрожали, когда я вскрыла конверт.
Внутри лежал один лист, исписанный неровным старческим почерком.
«Анечка.
Если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет, а они всё-таки не сумели спрятать от тебя дорогу.
Не продавай дом сразу.
Переночуй в нём хотя бы одну ночь.
Только так он вспомнит тебя.
И ты вспомнишь его.
Не верь первому, кто назовёт себя твоим спасителем.
И не открывай синюю дверь до двух семнадцати ночи.
В. К.»
Я перечитала последние строки.
— Синюю дверь? — прошептала я.
Нотариус отвёл взгляд.
— Ключи у вас будут после подписания документов. Но я обязан предупредить: дом старый, коммуникации частично отключены. Лучше ехать днём.
— А ночью?
Он помолчал.
— Ночью в Липовке вообще лучше никуда не ходить.
Я вдруг рассердилась. На него, на маму, на эту Веру Павловну, на странные намёки, на собственный страх.
— Вы все говорите загадками. Что там произошло?
Нотариус аккуратно сложил бумаги.
— Двадцать девять лет назад в этом доме пропал ребёнок.
У меня перехватило дыхание.
— Какой ребёнок?
— Девочка. Ей было около восьми. Приезжая, кажется. Искали долго. Лес прочёсывали, пруд проверяли. Не нашли. После этого Вера Павловна окончательно замкнулась.
— Как её звали?
Он посмотрел на меня слишком внимательно.
— Не помню.
Но я поняла, что помнит.
— Как её звали? — повторила я.
Нотариус вздохнул.
— Аня.
Мне стало холодно.
— Это совпадение.
— Конечно.
Но сказал он это так, что поверить было невозможно.
До Липовки ехал один автобус в день.
Водитель, услышав адрес, посмотрел на меня в зеркало.
— К Костровой, что ли?
— К её дому.
— Умерла ведь она.
— Знаю.
— И слава богу.
Он сказал это без злобы. Скорее с облегчением.
В автобусе кроме меня было ещё три человека: женщина с сумками, старик в кепке и парень в наушниках. За окнами город быстро закончился, потянулись поля, потом низкие серые деревни, потом дорога стала хуже, уже, темнее.
Чем ближе мы подъезжали к Липовке, тем сильнее мне казалось, что я здесь уже была.
Вот поворот у сломанного указателя.
Вот овраг, заросший крапивой.
Вот длинная берёзовая аллея, которая почему-то вызвала у меня почти физическую тоску.
Я прижала ладонь к груди.
Нет. Не была.
Мама никогда не возила меня в деревни. У нас не было дачи, родственников в селе, летних каникул на речке. Всё детство — город, школа, музыкалка, больницы, потому что я часто болела.
И всё же, когда автобус остановился у синей остановки с облупленной крышей, я уже знала, что дом Веры Павловны находится не справа, где начиналась деревня, а слева — по дороге к лесу.
— Вам туда, — сказал водитель, даже не спрашивая.
Я вышла.
Автобус уехал, поднимая пыль. И тишина сразу стала такой густой, что я услышала собственное дыхание.
Липовка казалась не деревней, а местом, которое люди постепенно бросили, но оно ещё не поняло, что умерло.
Покосившиеся заборы. Заколоченные окна. Ржавые качели у пустого дома. Вдалеке лаяла собака, но лаяла как-то лениво, будто по обязанности.
Дом Веры Павловны стоял на самом краю деревни.
Я узнала его раньше, чем увидела полностью.
Старый, тёмный, двухэтажный, с резными наличниками, почерневшими от времени. Крыша просела с одного края. Сад зарос так, что тропинка к крыльцу почти исчезла. У калитки росла огромная сирень, высохшая наполовину.
На двери висел новый замок. Видимо, поставили после смерти хозяйки.
Я достала ключи.
И в этот момент за спиной раздался голос:
— Не надо бы тебе туда входить.
Я резко обернулась.
У забора соседнего дома стояла пожилая женщина в тёмном платке. Маленькая, сухая, с острыми глазами.
— Здравствуйте, — сказала я. — Вы меня напугали.
— Это дом тебя должен пугать, а не я.
Я устало улыбнулась.
— Вы знали Веру Павловну?
— Все её знали. Только не все выжили после этого знакомства.
— Что это значит?
Женщина подошла ближе. Опиралась она на палку, но двигалась быстро.
— Ты Аня?
Я замерла.
— Откуда вы знаете?
Она не ответила. Только перекрестилась.
— Значит, всё-таки вернулась.
— Я здесь впервые.
Старуха посмотрела на меня с жалостью.
— Так тебе сказали?
Я почувствовала раздражение.
— Послушайте, я приехала оформить дом и посмотреть, в каком он состоянии. Я не понимаю, почему все ведут себя так, будто я должна что-то знать.
— Потому что должна.
— Но не знаю.
— Это хуже.
Она оглянулась на дом.
— Меня Клавдией звать. Если до вечера не уйдёшь, приходи. Мой дом напротив, с зелёной крышей. Только как стемнеет — из дома не выходи. И если услышишь, что тебя зовут из леса, не отвечай.
— Кто будет звать?
Клавдия посмотрела мне прямо в глаза.
— Ты сама.
После этого она развернулась и ушла.
Я осталась стоять у калитки, чувствуя себя героиней дешёвого мистического сериала. В нормальной жизни после таких слов человек должен был бы развернуться, сесть на автобус и уехать.
Но автобус будет только завтра.
А такси из Михайлова сюда не ехали.
Я открыла калитку.
Она скрипнула так, будто не хотела меня пускать.
В доме пахло пылью, сухими травами и чем-то сладковатым, старым. Запах был не неприятный, но тяжёлый. Как в шкафу, где много лет лежали чужие вещи.
Прихожая оказалась узкой. На стене висело мутное зеркало в деревянной раме. Под ним — полка с перчатками, щёткой для обуви и маленькой жестяной коробкой.
Я нажала выключатель. Свет не загорелся.
В доме было тихо, но не пусто.
Иногда в старых домах тишина особенная: доски поскрипывают, крыша потрескивает, ветер шевелит рамы. Здесь же тишина словно прислушивалась.
Я прошла в комнату.
Старинный буфет. Круглый стол с клеёнкой. Две чашки, перевёрнутые вверх дном. На подоконнике засохшая герань. У стены — печь. Над печью висели связки трав, давно потерявшие цвет.
Всё выглядело так, будто хозяйка вышла на минуту и вот-вот вернётся.
Я достала телефон. Связь была слабая, но сообщение Серёже ушло:
«Я на месте. Дом старый. Завтра вернусь».
Ответ пришёл почти сразу:
«Фото скинь. И документы не подписывай без меня».
Я не ответила.
Обошла первый этаж: кухня, маленькая спальня, кладовая, комната с закрытым пианино. На пианино лежала пожелтевшая нотная тетрадь. Я открыла её — внутри детским почерком было написано:
«Аня. Колыбельная для дома».
Я быстро захлопнула тетрадь.
Наверное, у той пропавшей девочки тоже было это имя. Вот и всё. Вера Павловна могла хранить её вещи.
Но почему тогда завещание на меня?
Я поднялась на второй этаж.
Ступени скрипели под ногами. Наверху было три двери. Две обычные, деревянные. Одна — синяя.
Сердце ударило сильнее.
Синяя дверь находилась в конце коридора. Краска на ней облупилась, но цвет всё равно был ярким, неестественным для этого старого дома. На двери висел замок. Не новый — старый, тяжёлый, с круглой скважиной.
Я вспомнила письмо:
«Не открывай синюю дверь до двух семнадцати ночи».
— Бред, — сказала я вслух.
Мой голос прозвучал глухо.
Я подошла к двери и дёрнула замок. Закрыто.
Ключей от него в связке не было.
На секунду мне показалось, что за дверью кто-то стоит.
Я даже услышала дыхание.
Не своё. Чужое. Медленное.
Я отступила.
В этот момент зазвонил телефон, и я вскрикнула.
Мама.
Я смотрела на экран, пока звонок не оборвался.
Потом пришло сообщение:
«Ты там?»
Я не успела ответить, как следующее:
«Аня, если ты уже в доме, не поднимайся на второй этаж».
Я медленно перевела взгляд на синюю дверь.
Пальцы стали ледяными.
«Почему?» — написала я.
Ответ пришёл не сразу.
«Потому что именно там тебя нашли».
Я прочитала сообщение.
Потом ещё раз.
И ещё.
Меня нашли?
Я набрала маму. Она взяла сразу.
— Что значит «меня нашли»?
Она молчала.
— Мама!
— Ты не должна была туда ехать.
— Что значит, меня нашли? Ты же сказала, я никогда там не была!
— Я сказала то, что должна была говорить.
— Кому должна?
В трубке послышался всхлип.
Я никогда не слышала, чтобы мама так плакала. Беззвучно, подавленно, будто она зажимала рот ладонью.
— Ты была там, Аня. Когда тебе было восемь.
У меня закружилась голова.
Я оперлась о стену.
— Нет.
— Была.
— Я бы помнила.
— Не всё человек должен помнить.
— Что произошло?
— Ты пропала.
Слова нотариуса вспыхнули в голове:
«Двадцать девять лет назад в этом доме пропал ребёнок. Девочка. Её звали Аня».
— Это была я?
Мама молчала.
— Это была я?!
— Да.
Я закрыла глаза.
В доме что-то тихо скрипнуло.
— Но меня не нашли, — прошептала я. — Нотариус сказал, девочку не нашли.
— Тебя нашли через трое суток, — сказала мама. — На втором этаже. У синей двери. Ты сидела на полу и пела.
— Что пела?
Мама заплакала сильнее.
— Колыбельную.
Я вспомнила тетрадь на пианино.
«Колыбельная для дома».
— Почему ты мне никогда не говорила?
— Потому что после этого ты почти год не разговаривала. Ночами кричала. Звала какую-то Веру. А потом всё забыла. Врач сказал, что так бывает. Что память закрыла травму.
— А Вера Павловна кто?
Мама не ответила.
— Мам.
— Женщина, которая тебя нашла.
— Но если она меня спасла, почему ты боишься её дома?
Мама вдруг заговорила быстро, почти шёпотом:
— Она не спасла тебя. Она вернула не всё.
Я не поняла.
— Что значит?
— Аня, слушай меня внимательно. Уезжай. Прямо сейчас. И не оставайся до ночи.
— Автобуса нет.
— Иди к Клавдии. Она поможет.
— Ты знаешь Клавдию?
— Уходи из дома!
В этот момент связь оборвалась.
На экране появилось: «Нет сети».
Я стояла в коридоре второго этажа, сжимая телефон, и вдруг услышала за синей дверью тихий стук.
Один раз.
Потом второй.
Потом третий.
Как будто кто-то изнутри осторожно постучал костяшками пальцев.
Я попятилась.
— Кто там?
Тишина.
И вдруг из-за двери донёсся детский голос:
— Аня?
У меня подкосились ноги.
Голос был тонкий, девичий. Сонный. Очень знакомый.
— Аня, ты пришла?
Я не могла вдохнуть.
Потому что это был мой голос.
Только детский.
Так могла звучать я в восемь лет.
— Открой, — попросил голос. — Мне темно.
Я бросилась вниз.
Ступени под ногами плыли. На первом этаже я схватила сумку, ключи, выбежала на крыльцо и чуть не упала, запутавшись в высокой траве.
На улице уже темнело.
Я не заметила, как прошёл день.
Небо стало тяжёлым, сиреневым. Лес за домом потемнел так, будто не вечер наступил, а кто-то выключил свет внутри деревьев.
Я побежала к дому Клавдии.
Она открыла сразу, будто ждала меня у двери.
— Слышала? — спросила она.
Я кивнула.
— Своим голосом?
Я снова кивнула.
Клавдия перекрестилась и впустила меня.
В её доме пахло картошкой, печным дымом и валерьянкой. В кухне горела лампа под зелёным абажуром. На столе стояли две чашки, уже налитые.
— Садись, — сказала она. — В ногах правды нет.
Я села.
Руки дрожали так сильно, что чай расплескался.
— Что это за дом? — спросила я.
Клавдия села напротив.
— Дом как дом. Люди страшнее.
— Что со мной произошло двадцать девять лет назад?
Она долго молчала, глядя в окно.
— Тебя привезла мать. Не нынешняя твоя мать. Родная.
Я медленно поставила чашку.
— Что?
Клавдия посмотрела на меня внимательно.
— Вот и первая правда.
— У меня одна мать.
— Та, что вырастила, да. А родила тебя другая.
В ушах зашумело.
— Нет. Вы ошибаетесь.
— Не ошибаюсь. Твою родную мать звали Марина. Красивая была. Гордая. Из города. Приехала сюда к Вере с тобой. Сказала, что девочка странные вещи видит. Ночами разговаривает с пустым углом. Знает то, чего знать не может.
— Это бред.
— Может, и бред. Только после вашего приезда в Липовке начались беды.
Я встала.
— Я не хочу это слушать.
— Хочешь. Просто страшно.
Я повернулась к двери.
— Мне надо позвонить маме.
— Связи вечером здесь нет. Будет утром.
— Тогда я уйду.
— Куда? В дом?
Я остановилась.
Клавдия подошла к старому комоду, выдвинула ящик и достала фотографию.
— Я берегла это. Не знала зачем. Теперь знаю.
Она положила снимок на стол.
Фотография была старая, с выцветшими краями. На ней стояли три женщины у дома Веры Павловны. Одну я узнала сразу — Клавдия, только моложе. Вторая была Вера Павловна: высокая, худая, с тяжёлым взглядом.
Третья женщина держала за руку девочку.
Девочке было лет восемь.
Длинные волосы, светлое платье, тонкие коленки, серьёзное лицо.
Я смотрела на неё и чувствовала, как мир вокруг теряет устойчивость.
Это была я.
Рядом с девочкой стояла молодая женщина. Очень красивая. С большими тёмными глазами.
И эти глаза были мои.
— Марина, — сказала Клавдия. — Твоя мать.
Я села обратно, потому что ноги больше не держали.
— Где она?
Клавдия отвела взгляд.
— Пропала в ту же ночь, что и ты.
— И её тоже нашли?
— Нет.
В кухне стало очень тихо.
За окном что-то шевельнулось.
Я резко обернулась.
— Там кто-то есть.
Клавдия не посмотрела.
— Не оборачивайся на окна после заката.
— Почему?
— Потому что иногда они показывают не улицу.
Я медленно отвернулась от стекла.
— Что произошло той ночью?
Клавдия вздохнула.
— Марина приехала к Вере не просто так. Вера была ей то ли тёткой, то ли крёстной. Они давно знали друг друга. Марина боялась тебя.
Эти слова ударили больнее, чем всё остальное.
— Родная мать боялась меня?
— Она боялась не тебя. Того, что рядом с тобой.
— Что это значит?
— Ты с детства говорила о доме.
— О каком доме?
— Об этом. О доме Веры. Хотя никогда здесь не была. Рисовала его. Синюю дверь рисовала. Лес за ним. И девочку в окне.
Я стиснула пальцы.
— Какую девочку?
Клавдия посмотрела на меня так, будто этот вопрос она ждала с самого начала.
— Ту, что пропала ещё до тебя.
Я молчала.
— Вера жила не одна, — продолжила она. — У неё была дочь. Лиза. Маленькая, болезненная, с белыми волосами. Умерла, говорили. Только хоронить было некого.
— Как это?
— Потому что тело не нашли. Вера сказала, девочка ушла в лес. Но дети не уходят в лес босиком в январе.
Я почувствовала холод в груди.
— И при чём тут я?
— Ты родилась через год после исчезновения Лизы. И Марина с ума сходила, потому что ты в три года начала петь песню, которую знала только Лиза.
— Колыбельную?
Клавдия кивнула.
— Для дома.
Я закрыла лицо руками.
Это не могло быть правдой. Не могло. Моя жизнь была скучной, тяжёлой, но нормальной. В ней не было пропавших матерей, синей двери, детских голосов за замком.
— Почему меня отдали другой женщине? — спросила я глухо.
— Потому что твоя нынешняя мать была подругой Марины. После той ночи она забрала тебя и уехала. Документы сделали быстро. В те годы многое можно было скрыть, если знать кому заплатить.
— Она украла меня?
— Она спасла тебя.
— От кого?
Клавдия долго смотрела на меня.
— От Веры. От дома. А может, от тебя самой.
Я подняла глаза.
— Что значит — от меня самой?
Вместо ответа Клавдия встала, подошла к окну и задёрнула занавеску.
— Останешься у меня до утра. Завтра уедешь.
— А синяя дверь?
— Забудь.
— В письме Вера написала не открывать её до двух семнадцати.
Клавдия побледнела.
— Какое письмо?
Я рассказала.
Когда я дошла до строки «не верь первому, кто назовёт себя твоим спасителем», Клавдия села обратно, медленно, будто у неё закончились силы.
— Что? — спросила я.
Она молчала.
— Клавдия, что это значит?
— Это значит, что Вера всё рассчитала.
— Что рассчитала?
— Твоё возвращение.
В этот момент в дверь постучали.
Мы обе вздрогнули.
Стук был тихий, вежливый.
Клавдия приложила палец к губам.
Стук повторился.
Потом с улицы раздался мужской голос:
— Анна? Ты здесь?
Я узнала его сразу.
Серёжа.
Сначала я даже обрадовалась. Настолько, что чуть не бросилась к двери.
Но Клавдия схватила меня за руку.
— Не открывай.
— Это мой муж.
— Я сказала, не открывай.
— Он приехал за мной!
— Откуда он узнал, где ты?
Я замерла.
Действительно.
Я не отправляла ему адрес. Только написала, что на месте. Фото не скидывала. Геолокацию не включала.
Стук стал громче.
— Аня! Я знаю, ты там. Открывай.
Голос был Серёжин.
Но что-то в нём было неправильным.
Слишком ровный. Слишком спокойный.
Серёжа никогда не говорил так, когда злился. А он должен был злиться. Он должен был кричать, требовать, упрекать. Но за дверью стоял человек, который знал, что его впустят.
— Анна, — сказал он мягко. — Я приехал помочь.
Клавдия резко посмотрела на меня.
Я вспомнила письмо.
«Не верь первому, кто назовёт себя твоим спасителем».
— Серёж? — прошептала я.
За дверью стало тихо.
Потом голос произнёс:
— Я не Сергей.
Клавдия перекрестилась.
А я почувствовала, как внутри всё обрывается.
— Кто ты? — спросила я едва слышно.
За дверью ответил детский смех.
Тот самый.
Мой.
Маленькая девочка засмеялась за дверью голосом восьмилетней меня.
— Ты же знаешь, Аня, — сказала она. — Я та, кого ты оставила за синей дверью.
Клавдия резко погасила лампу.
Кухня утонула в темноте.
Стук прекратился.
Несколько секунд мы сидели молча. Я слышала только своё дыхание и старушечий шёпот молитвы рядом.
Потом за окном кто-то медленно провёл ногтями по стеклу.
Раз.
Другой.
Третий.
И в темноте, совсем близко, с улицы прозвучала колыбельная.
Тихая, ласковая, почти нежная.
Я знала каждое слово.
Хотя не помнила, чтобы когда-нибудь её учила.
«Спи, мой дом, не скрипи половицей,
Не зови тех, кто вышел во тьму.
Кто вернётся — тому не простится,
Кто забудет — вернётся к нему…»
Я сидела, не двигаясь.
А потом вдруг запела вместе с голосом.
Не хотела. Не понимала, что делаю.
Слова сами выходили из меня.
Клавдия зажала мне рот ладонью.
— Молчи! — прошипела она. — Она так тебя и найдёт!
Но было поздно.
Где-то в доме Веры Павловны, через дорогу, тяжело и глухо ударили часы.
Один раз.
Второй.
Третий.
Я посмотрела на телефон.
Экран мигнул, хотя связи не было.
Время показывало:
02:17
Но этого не могло быть.
Пять минут назад был только вечер.
Клавдия увидела время и побелела так, что стала похожа на покойницу.
— Нет, — прошептала она. — Только не здесь…
С улицы донёсся скрип.
Я повернулась к окну.
Через щель между занавесками был виден дом Веры Павловны.
На втором этаже горел свет.
За синей дверью.
И в освещённом окне стояла девочка.
В белом платье.
С моим лицом.
Она смотрела прямо на меня и улыбалась.
А потом подняла руку и показала маленький ржавый ключ.
Тот самый ключ, которого не было в связке.
Ключ от синей двери.
Конец Части 1.
Продолжение истории (Часть 2)