Катя стояла у кухонной плиты и смотрела, как в кастрюле медленно закипает вода для детской смеси. Ей казалось, что прошла уже целая вечность с того момента, как она в последний раз спала больше двух часов подряд. Маленькая Алиса, которой только что исполнился год и пять месяцев, второй день держала температуру под тридцать девять. Девочка капризничала, плакала, не отпускала мать ни на шаг. Катя почти не ела, не мылась и жила в каком-то тумане, где единственной целью было сбить этот проклятый жар.
Муж Дмитрий уехал в командировку три дня назад. Он работал менеджером по продажам в крупной компании, и такие поездки случались у него раз в месяц. Катя привыкла. Но именно сейчас, когда Алиса горела как печка, а столбик термометра никак не хотел опускаться ниже тридцати восьми, она чувствовала себя брошенной. Она позвонила Диме вчера вечером. Он ответил усталым голосом, сказал, что ничего не может сделать, что надо вызывать врача и что он перезвонит завтра. Не перезвонил.
Катя не стала звонить сама. Она знала, что услышит в ответ: «Ну что я сделаю? Я же не врач. Ты взрослая женщина, разберись сама». Этот разговор отнимал последние силы, а силы и так были на исходе.
Она уже собиралась выключить газ, когда в прихожей резко, требовательно зазвенел дверной звонок. Катя вздрогнула. Кто это мог быть в десять утра в четверг? Она никого не ждала. Мама жила в соседней области, в двух часах езды, и предупредила бы заранее. Подруги работали. Соседи звонили бы в домофон.
Звонок повторился, теперь более длинный и настойчивый.
Катя выключила плиту, вытерла руки о старые джинсы и пошла к двери. На пороге стояла Светлана Петровна, её свекровь. Женщина была одета в дорогое пальто песочного цвета, на ногах — полусапожки на низком каблуке, в руках — две сумки. Одна кожаная, явно новая, вторая — большая хозяйственная сумка из плотного полиэстера, доверху набитая чем-то тяжёлым.
— Здравствуй, Катерина, — сказала свекровь без улыбки и перешагнула порог, даже не спросив разрешения. — Что не открываешь? Я звоню, звоню. Димка сказал, что ты тут с ребёнком маешься, вот я и приехала помочь.
Катя растерянно отступила на шаг. Она не приглашала свекровь. Дмитрий ничего ей не говорил. Но спорить не было ни сил, ни желания. Алиса в это время закричала из комнаты, и Катя автоматически повернулась на звук.
— Проходите, Светлана Петровна, — сказала она тихо. — Только у нас не убрано, Алиса болеет, я совсем...
— Вижу, что не убрано, — перебила свекровь, уже снимая пальто и вешая его на вешалку. Она оглядела прихожую цепким взглядом. — Боже мой, какой ужас. Грязь. Пыль. И это называется дом?
Катя сжала губы. Она хотела сказать, что у них нет грязи, что она убиралась позавчера, но с больным ребёнком на руках просто невозможно поддерживать идеальный порядок. Она хотела сказать, что свекровь могла бы проявить хоть каплю сочувствия вместо осуждения. Но Алиса снова заплакала, и Катя пошла в комнату.
Светлана Петровна пошла за ней.
Детская комната выглядела как поле боя. На полу валялись погремушки, книжки, одна сбитая простынка с кроватки. На столике у окна стояли бутылочки, баночки с пюре, лекарства. Катя сидела на краю дивана и держала Алису на руках, пытаясь укачать. Девочка была красной, потной, она хныкала и тёрлась щекой о материнское плечо.
Свекровь прошлась по комнате, заглянула за штору, открыла шкаф и зачем-то посмотрела на полку с пелёнками.
— Катерина, это не жильё, а сарай какой-то, — сказала она, брезгливо поднимая двумя пальцами с пола соску. — Как Дима тут находится? Как он может работать в таком стрессе?
— Светлана Петровна, Алиса болеет, — повторила Катя, чувствуя, как внутри закипает глухая, вязкая злость. — Ей очень плохо, она не спит по ночам. Я не успеваю мыть пол каждый час.
— Ах, не успеваешь, — протянула свекровь. — А кто тебе мешал карьеру сделать, пока ноги не свело в декрете? Я сына предупреждала: не женись на девушке без образования. Нет, влюбился. Теперь вот мучайся.
Катя промолчала. Она знала, что если начнёт отвечать, то сорвётся. У неё было высшее образование, она закончила университет с красным дипломом, работала бухгалтером в небольшой фирме и ушла в декрет по собственному желанию. Но Светлана Петровна считала, что любая работа, не приносящая миллионов, — это не работа. И что сидеть с ребёнком — это не труд.
Свекровь прошла на кухню. Катя слышала, как она открывает холодильник, как гремит посудой, как цокает языком. Через пять минут Светлана Петровна вернулась в комнату и встала напротив невестки, скрестив руки на груди.
— Так, Катерина, давай по-хорошему, без истерик. Я тут всё обдумала, пока ехала. Квартира трёхкомнатная, это большой стресс для психики Димы. Он мужчина, ему нужно пространство для отдыха. А ты с ребёнком и своими вечными капризами создаёшь нервозную обстановку.
Катя подняла голову. Она не поняла, к чему клонит свекровь, но внутри уже всё похолодело.
— Собирай вещи, — сказала Светлана Петровна спокойно, будто речь шла о том, чтобы вынести мусор. — Иди живи в отель. Или к своим родителям в область. А я пока похозяйничаю тут. Наведу порядок, сохраню нервы сыну и помогу ему прийти в себя после твоего бардака.
Катя застыла. Она смотрела на свекровь и не верила своим ушам. Ей показалось, что она ослышалась. Или что это какой-то жестокий розыгрыш. Но лицо Светланы Петровны было абсолютно серьёзным.
— Вы меня выгоняете? — тихо спросила Катя, прижимая к себе Алису.
— Я тебя не выгоняю, Катерина. Я тебе предлагаю лучшее решение для всех. Дима устаёт на работе, ему нужен покой. А ты ему этот покой не обеспечиваешь. Поживи отдельно, подлечи ребёнка, приведи себя в порядок, а потом поговорим.
— Это моя квартира, — сказала Катя, и голос её дрогнул. — Мы здесь вместе живём. У нас ипотека, мы платим пополам.
Свекровь рассмеялась. Это был короткий, резкий смех, не имеющий ничего общего с весельем.
— Твоя квартира? Катерина, ты в своём уме? Квартира куплена Дмитрием за два года до вашей свадьбы. Ипотека была, да, но он её выплачивал сам. Ты тут никто. Ты тут живёшь только потому, что мой сын тебя пускает. А если я попрошу его выписать тебя — он выпишет. Ты поняла?
Катя почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она знала, что квартира приобретена до брака. Дмитрий купил её, когда они ещё только встречались, и Катя тогда помогала ему с ремонтом, вкладывала свои деньги в мебель, в технику. Но юридически она действительно не имела прав на эту жилплощадь. Этот факт, который она всегда старалась не замечать, теперь встал перед ней во весь рост.
— Я никуда не пойду, — сказала Катя, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — У меня ребёнок болеет. Мы никуда не поедем.
Светлана Петровна медленно достала из кармана пальто мобильный телефон и начала что-то набирать.
— Сейчас я позвоню Диме, — сказала она. — И ты сама ему объяснишь, почему ты против его мамы, которая приехала помочь, и почему ты устраиваешь скандал при больном ребёнке. Давай, Катерина. Я даю тебе один час. Собирай вещи.
Алиса заплакала громче, почувствовав напряжение матери. Катя прижала её к груди и закрыла глаза. В голове была пустота. Она не знала, что делать. Звонить маме? Но мама живёт в общежитии, там нет места. Идти в отель? На что? У неё на карте оставалось три тысячи рублей до зарплаты, а зарплата мужа была на его карте, которую контролировала свекровь.
Она открыла глаза и посмотрела на Светлану Петровну. Та стояла, улыбаясь, и ждала. В её взгляде было спокойное, уверенное превосходство человека, который знает, что закон на его стороне. И Катя поняла: сейчас она проигрывает.
— Хорошо, — сказала она едва слышно. — Я соберусь.
Свекровь кивнула и вышла из комнаты. Катя услышала, как она открыла дверь их спальни, как прошла внутрь, как что-то передвинула. А потом раздался звук выдвигаемых ящиков комода. Свекровь рылась в их вещах. Катя не пошла туда. У неё не было сил.
Через сорок минут она стояла в прихожей с большой сумкой, в которой лежали самые необходимые вещи для Алисы и пара футболок для себя. Ребёнок уснул у неё на руках, тяжело дыша через рот. Свекровь вышла из спальни в тапках, которые Катя купила Дмитрию на прошлое Рождество.
— Тапки хорошие, мягкие, — сказала Светлана Петровна, посмотрев на свои ноги. — Диме такие нравятся. Не понимаю, почему он их не носил.
Катя ничего не ответила. Она открыла дверь и вышла в подъезд. Лифт не работал, и она спускалась пешком с пяти этажа, с тяжелой сумкой и спящим ребёнком на руках. На улице моросил холодный осенний дождь. Она достала телефон, чтобы вызвать такси, и увидела сообщение от мужа: «Мама приехала? Не скандаль с ней, она же старше. Надо уважать. Я перезвоню вечером».
Катя не ответила. Она сняла самое дешёвое такси до ближайшего хостела. Водитель всю дорогу косился на неё в зеркало заднего вида, но ничего не спросил. В хостеле ей дали маленькую комнату с двумя кроватями и общим душем на этаже. За трое суток она отдала две с половиной тысячи рублей. У неё осталось пятьсот.
Когда она закрыла дверь, Алиса проснулась и заплакала. Катя села на кровать, прижала дочку к себе и заплакала вместе с ней. В этот момент она поняла, что больше не может быть тихой и покладистой. Что-то в ней сломалось. Или, наоборот, закалилось.
Она достала телефон и набрала номер матери. Мама ответила с первого гудка.
— Мам, — сказала Катя, вытирая слёзы. — У меня проблемы. Свекровь выгнала из квартиры.
В трубке повисла тишина. А потом мать сказала то, что Катя не ожидала услышать:
— Я еду к тебе. Держись. И ничего не подписывай, что бы они ни прислали. Поняла?
— Поняла, — прошептала Катя и отключилась.
Она посмотрела на спящую Алису и впервые за долгое время почувствовала не отчаяние, а холодную, спокойную решимость. Свекровь объявила войну. Значит, она будет воевать.
Хостел назывался Уютный дворик, но ничего уютного в нём не было. Комната площадью девять квадратных метров находилась на первом этаже старого здания, окна выходили на мусорные контейнеры. За стенкой постоянно кто-то говорил по телефону на непонятном языке, а в душевой на втором этаже никогда не было горячей воды. Катя прожила здесь трое суток, и каждая из них тянулась как три года.
На четвёртый день ей позвонил Дмитрий. Она ждала этого звонка с того самого вечера, когда свекровь выгнала её из квартиры. Ждала, надеялась, что муж опомнится, что приедет, что скажет: Мама была не права, возвращайся. Но вместо этого в трубке раздался усталый, раздражённый голос, от которого у Кати сжалось сердце.
— Кать, привет. Ты где? Я приехал, а дома никого нет. Мама говорит, ты сорвалась и ушла посреди ночи. Что случилось?
Катя зажмурилась. Она стояла у окна в хостеле и смотрела, как дворник методично сгребал мокрые листья в кучу. Алиса спала на кровати, подложив под щёку ладошку. Девочка всё ещё кашляла, но температура наконец спала.
— Дима, твоя мать выгнала меня, — сказала Катя, стараясь говорить спокойно. — Она приехала в четверг утром, сказала, что я создаю нервозную обстановку, и велела собирать вещи. Я сейчас живу в хостеле на выезде из города. У меня осталось пятьсот рублей.
В трубке повисла пауза. Катя слышала, как муж дышит, как где-то на фоне щёлкает зажигалка. Он курил. Он всегда курил, когда нервничал или когда не знал, что ответить.
— Кать, ну не могла она тебя выгнать, — наконец сказал Дмитрий. — Ты сама всё придумала. Она приехала помочь, а ты устроила скандал. Я же знаю маму, она добрая, она не такая.
— Не такая? — Катя почувствовала, как внутри закипает злость. — Дима, она сказала дословно: Иди живи в отель, а я пока похозяйничаю тут. Она вытащила мои вещи из шкафа, надела твои тапки и выставила меня за дверь с больным ребёнком. Ты где был?
— Я был в командировке, ты же знаешь.
— Ты был в командировке, а я была на улице с ребёнком под дождём. Твоя мать даже не спросила, есть ли у меня деньги. Она просто закрыла дверь.
Дмитрий тяжело вздохнул. Катя знала этот вздох. Он означал, что муж сейчас начнёт искать компромисс, который устроит всех, кроме неё.
— Слушай, а может, ты действительно поживёшь у родителей? — предложил он. — Ну или в отеле нормальном, я тебе денег переведу. Мама говорит, что ей нужно пару недель, чтобы навести порядок. Она устала, у неё нервы. Ты бы извинилась перед ней, и всё наладилось.
— Извинилась? — Катя не верила своим ушам. — За что я должна извиняться? За то, что меня выгнали из собственного дома?
— Это не твой дом, Кать, — тихо сказал Дмитрий, и в его голосе прозвучала сталь. — Квартира моя. Я её купил до свадьбы. И если моя мама хочет там пожить — это моё дело. Я разрешил.
Катя замерла. Она слышала эти слова, но не могла в них поверить. Дмитрий никогда не был жестоким. Он был слабым, да. Он всегда избегал конфликтов, перекладывал решения на неё, уходил в себя, когда возникали проблемы. Но чтобы он вот так, открыто, встал на сторону матери, которая вышвырнула его жену и дочь на улицу? Этого она не ожидала.
— Ты разрешил? — переспросила она шёпотом. — Дима, у тебя есть дочь. Твоя дочь болела. Она до сих пор кашляет. Ты хоть раз спросил, как она себя чувствует?
— Я спрошу, — буркнул Дмитрий. — Ты не перебивай. Мама говорит, что ты плохо ухаживаешь за Алисой, что ты запустила дом, что я прихожу с работы и не могу отдохнуть. Она старше, она лучше понимает, что нужно семье.
Катя закрыла глаза. В голове стучала одна и та же мысль: Это конец. Не брака, нет. А чего-то важного, что она в этом браке берегла. Иллюзии, что муж защитит её. Веры в то, что они одна команда. Всего этого больше не было.
— Дима, я тебя прошу в последний раз, — сказала она. — Приезжай в хостел. Посмотри, где мы живём. Увидишь своими глазами. А потом скажешь, что мама права.
— Я занят, Кать. У меня работа. И потом, мама не разрешает мне ездить в эти трущобы. Она говорит, что ты специально хочешь меня разжалобить, чтобы я тебе квартиру подарил. Я не поведусь.
— Кто тебе сказал? — Катя почувствовала, как холод пробежал по спине. — Светлана Петровна? Ты серьёзно обсуждал с ней, подарить мне квартиру или нет?
Дмитрий промолчал. Это молчание было красноречивее любых слов.
— Слушай, Кать, давай не будем ссориться, — наконец сказал он примирительным тоном. — Я тебе сейчас денег переведу. Снимешь нормальную квартиру, не в хостеле. А через пару недель мама уедет, и ты вернёшься. Что тут сложного?
— А где я буду жить через две недели? Где мы будем жить с Алисой?
— Ну, снимешь что-нибудь. Временно. Я помогу.
— Дим, у меня на карте пятьсот рублей. Ты знаешь, сколько стоит аренда квартиры? Хотя бы однушки? Двадцать тысяч в месяц плюс коммуналка. Где я возьму двадцать тысяч?
— Я же сказал, я помогу.
— Чем поможешь? Твоя зарплата уходит на ипотеку и на карманные расходы, которые твоя мама тебе выдаёт. Ты сам не распоряжаешься деньгами. Светлана Петровна контролирует твою карту. Она мне сама говорила.
Дмитрий снова замолчал. Катя знала, что попала в точку. Свекровь давно взяла под контроль финансы сына. Она убедила его, что молодая жена не умеет обращаться с деньгами, что Катя транжирит, что лучше доверить бюджет маме. Дмитрий согласился. Это было два года назад, сразу после рождения Алисы. Катя тогда не спорила — у неё не было сил на скандалы. Теперь она понимала, что это была стратегическая ошибка.
— Я поговорю с мамой, — сказал Дмитрий после долгой паузы. — Насчёт денег. Она поймёт.
— Она не поймёт, — устало ответила Катя. — Она меня ненавидит. И ты это знаешь.
— Не говори ерунды. Мама тебя любит. Просто вы обе упрямые. Вы не можете найти общий язык. Вот ты и уехала, обиделась. А мама теперь переживает.
— Переживает? — Катя горько усмехнулась. — Дима, я тебе сейчас скину фотографию. Посмотри, как она переживает.
Она открыла приложение своей подруги Лены, которая жила в соседнем доме и видела всё, что происходит во дворе. Лена прислала ей фото час назад. На снимке была Светлана Петровна. Она выходила из подъезда в новой шубе из чернобурки, которую Катя видела в магазине за сто двадцать тысяч рублей. Рядом со свекровью шёл какой-то мужчина в дорогом пальто. Они смеялись и держались за руки.
Катя отправила фото Дмитрию. В трубке снова повисла тишина. На этот раз она длилась почти минуту.
— Это кто? — глухо спросил Дмитрий.
— Я думала, ты мне скажешь, — ответила Катя. — Твоя мама гуляет с кавалером. В моей шубе. Потому что шуба моя, Дима. Я её купила до декрета на свои накопления. И она висела в нашем шкафу. Теперь она висит на чужой тётке.
— Это не чужой, — медленно сказал Дмитрий. — Это Владимир Иванович. Он друг детства мамы. Я не знал, что они встречаются.
— Теперь знаешь. И ещё знаешь, что твоя мама живёт в нашей квартире, носит мои вещи и выставляет меня за дверь. И ты ей разрешил.
Дмитрий тяжело дышал в трубку. Катя слышала, как он ходит по квартире — их квартире, которую она теперь не имела права называть своей. Шаги были резкими, нервными.
— Я сейчас приеду, — сказал он наконец. — Диктуй адрес.
— Ты же не разрешаешь, — тихо сказала Катя. — Мама не велит в трущобы ездить.
— Не умничай. Диктуй адрес.
Катя продиктовала. Дмитрий сказал, что будет через час, и бросил трубку. Она села на край кровати, посмотрела на спящую Алису и вдруг почувствовала странное спокойствие. Она больше не боялась. Она больше не надеялась. Она просто ждала.
Муж приехал через полтора часа. Он постучал в дверь комнаты, и Катя открыла. Дмитрий стоял на пороге с большим пакетом из супермаркета. Он выглядел растерянным, чужим. За три дня, что они не виделись, он успел побриться, но под глазами залегли тени. Он обвёл взглядом комнату, узкую кровать, на которой спала Алиса, старую тумбочку, ободранные обои.
— Господи, Кать, — сказал он тихо. — И ты тут три дня?
— Четыре, — поправила она. — Сегодня четвёртый.
Дмитрий поставил пакет на пол, подошёл к дочери и осторожно погладил её по голове. Алиса заворочалась, но не проснулась.
— Она всё ещё кашляет, — сказала Катя. — Но температуры нет. Врач сказал, что это остаточные явления. Нужно пить сироп и гулять на свежем воздухе. Но гулять нам негде, потому что вокруг помойки.
— Я не знал, что здесь так, — пробормотал Дмитрий. — Мама сказала, ты сняла хорошую квартиру.
— Мама соврала, — отрезала Катя. — Твоя мама врёт постоянно. Она сказала, что я ушла сама. Она сказала, что я устроила скандал. Она сказала, что я плохая мать. А правда в том, что она выгнала меня на улицу с больным ребёнком, потому что хотела жить в нашей квартире со своим любовником.
— Не называй его так.
— А как его называть? Он чужой мужчина, который живёт в квартире моего мужа, спит в моей постели и ест из моих тарелок. Ты это одобряешь?
Дмитрий отвернулся. Он стоял у окна и смотрел на мусорные контейнеры. Катя видела, как напряжены его плечи, как он сжимает и разжимает кулаки.
— Я поговорю с мамой, — повторил он. — Она уедет.
— Когда?
— На этой неделе.
— Дима, посмотри на меня. Посмотри на дочь. Мы живём в хостеле. У нас нет денег. У нас нет дома. А твоя мама гуляет в моей шубе и делает вид, что помогает. Ты правда не понимаешь, что происходит?
Он медленно повернулся к ней. В его глазах была боль. Но не от сочувствия к ней и дочери. А от того, что ему приходится выбирать. И он уже сделал этот выбор, просто ещё не решился произнести вслух.
— Кать, я не могу её выгнать, — сказал он. — Она мама. Она меня родила. Если я её выгоню, она умрёт от инфаркта. Ты этого хочешь?
— А я? — спросила Катя. — Я не умру? Алиса не умрёт? Мы не важны?
— Вы важны. Но ты же взрослая. Ты сильная. Ты справишься. А мама старая, у неё давление.
Катя села на кровать и закрыла лицо руками. Она не плакала. Слёз не было. Была только пустота.
— Уходи, Дима, — сказала она глухо. — Ты мне не поможешь. Ты никогда не поможешь.
— Кать, ну что ты...
— Уходи.
Дмитрий постоял ещё минуту, потом взял пустой пакет и вышел. Катя слышала, как его шаги затихают в коридоре. Алиса проснулась и заплакала. Катя взяла её на руки, прижала к себе и закачала. Она больше не ждала чуда. Она поняла, что муж — не её опора. И что если она хочет выжить, то рассчитывать придётся только на себя.
В этот момент в дверь снова постучали. Катя подумала, что Дмитрий вернулся, и не пошла открывать. Но стук повторился, более настойчивый.
— Катя, открой, это я, — раздался голос матери.
Катя вскочила. Она забыла, что мама обещала приехать. Мама сдержала слово. Она стояла на пороге с двумя огромными сумками, уставшая, взъерошенная, но с твёрдым взглядом.
— Ну, рассказывай, — сказала мать, заходя в комнату и обнимая дочь. — Всё рассказывай. И не вздумай врать, что всё хорошо. Я вижу, что не хорошо.
Катя разрыдалась. Впервые за четыре дня она позволила себе заплакать по-настоящему, громко, не скрываясь. Мать держала её за плечи, гладила по спине и ждала. Алиса смотрела на бабушку большими глазами и улыбалась.
Когда Катя успокоилась, мать достала из сумки термос с горячим супом, хлеб, детское пюре и пачку новых подгузников.
— Ешь, — сказала она. — Потом поговорим. И ты мне покажешь все документы, которые у тебя есть. Слышишь? Все.
— Какие документы? — спросила Катя, вытирая слёзы.
— Те, что спасут нас от этой семейки. Ты же умная девочка. Ты должна была что-то сохранить. Расписки, чеки, выписки из банка. Вспоминай.
Катя задумалась. И вдруг вспомнила. Та самая коробка из-под обуви, которую свекровь хотела выбросить. Коробка, где лежали старые фотографии, билеты из кино и… расписка. Расписка, которую Дмитрий написал ей за два месяца до свадьбы. Он тогда взял у неё полтора миллиона рублей на ремонт. Деньги были её, накопленные за три года работы. Она отдала их без колебаний, потому что любила. А Дмитрий написал расписку, посмеялся и сказал: На всякий случай, мало ли что.
Мало ли что случилось.
Оно случилось.
— Мам, есть одна бумажка, — сказала Катя, и голос её окреп. — Но она в квартире. В коробке из-под обуви, в шкафу на антресолях. Свекровь хотела её выбросить, но я не знаю, выбросила или нет.
Мать посмотрела на неё долгим взглядом.
— Значит, будем думать, как её достать, — сказала она. — Но сначала поешь. Сил нет — ничего не сделаешь.
Катя взяла ложку и начала есть суп. Он был горячий, вкусный, домашний. И впервые за долгое время она почувствовала, что не одна. Мать сидела рядом, держала Алису на руках и смотрела в окно, на мусорные контейнеры. Она ничего не говорила, но Катя знала, что мать уже строит планы. И эти планы вряд ли понравятся Светлане Петровне.
Мать Кати, Нина Васильевна, была женщиной негромкой, но с характером. Она тридцать лет проработала бухгалтером на заводе, выучила дочь одна, без мужа, и никогда не жаловалась. В свои пятьдесят пять она выглядела старше: седые волосы, глубокие морщины, узловатые пальцы. Но глаза у неё были молодые — цепкие, внимательные, ничего не пропускающие.
Она приехала в хостел вечером, привезла продукты, чистое бельё и маленькую иконку, которую положила под подушку Алисы. Ничего не спрашивала про Дмитрия, ничего не говорила про свекровь. Только кормила, поила чаем и ждала, когда Катя сама начнёт рассказывать.
Катя начала на следующее утро. Они сидели на узкой кровати, Алиса ещё спала, за стенкой кто-то громко разговаривал по видеосвязи. Катя говорила тихо, чтобы не разбудить дочь, но каждое слово давалось с трудом. Она рассказала про тот день, когда приехала свекровь. Про её слова про отель. Про тапки. Про то, как она стояла на улице под дождём с ребёнком на руках.
Нина Васильевна слушала молча. Только пальцы её, лежавшие на коленях, медленно сжимались в кулаки.
— А Дима что? — спросила она, когда Катя закончила.
— Дима сказал, что я сама виновата, — ответила Катя. — Что мама старше, что её надо уважать. И что квартира его, он может пускать туда кого хочет.
— Кого хочет? — переспросила мать. — А жену? А дочь? Их он пускать не хочет?
— Он сказал, что я могу пожить у нас, в области. Или снять квартиру. Он обещал помочь, но я не верю.
Нина Васильевна встала, подошла к окну, посмотрела на серое небо. Молчала она долго. Катя знала эту привычку: мать никогда не принимала решений сгоряча. Она обдумывала, взвешивала, просчитывала.
— У тебя есть какие-нибудь документы? — спросила она наконец. — Чеки, выписки, расписки? Всё, что доказывает, что ты вкладывала деньги в эту квартиру?
Катя задумалась. Вспомнила про коробку из-под обуви. Она стояла на антресолях в прихожей, в той самой квартире, где теперь хозяйничала Светлана Петровна. В коробке лежали старые фотографии, открытки, билеты из кинотеатра. А ещё расписка. Расписка, которую Дмитрий написал два года назад, когда взял у неё полтора миллиона рублей на ремонт.
— Есть расписка, — сказала Катя. — Он написал её перед свадьбой. Я отдала ему все свои накопления, чтобы сделать ремонт в квартире. Полтора миллиона. Он обещал вернуть, если что.
— Если что? — мать повернулась к ней. — Ты понимаешь, что это единственное, что может тебя спасти?
— Понимаю. Но она там, в квартире. В коробке. Свекровь хотела выбросить коробку, я помню. Она говорила, что это хлам, что надо освободить место.
— Выбросила или нет?
— Не знаю. Я тогда сказала, что не надо, что там важные вещи. Свекровь скривилась, но коробку не тронула. По крайней мере, при мне.
Нина Васильевна кивнула. Она достала из сумки старенький смартфон, открыла блокнот и начала писать. Катя видела, как мать выводит цифры, даты, фамилии. Она всегда так делала: сначала соберёт информацию, потом составит план.
— Нам нужно попасть в квартиру, — сказала мать. — Не сегодня и не завтра, но в ближайшее время. Пока Светлана Петровна не выкинула эту коробку. Пока Дима не разрешил ей выбросить всё, что она захочет.
— Как мы попадём? У меня нет ключей. Свекровь забрала их, когда выгоняла меня.
— У тебя нет, а у Димы есть. Ты можешь попросить его привезти тебя домой за вещами. Или сама приехать, когда он будет там.
Катя горько усмехнулась.
— Он не пустит. Свекровь запретила.
— А ты не спрашивай. Ты имеешь право забрать свои личные вещи. Даже если квартира не твоя, одежда, документы, детские вещи — это твоё. Вызови полицию, если надо. Пусть приедут и зафиксируют, что тебе не дают забрать имущество.
Катя посмотрела на мать с уважением. Она не знала, что мать так хорошо разбирается в законах.
— Откуда ты всё это знаешь? — спросила она.
— Соседка моя, тётя Валя, через такое прошла, — ответила мать. — Её тоже свекровь выгнала. Так она через суд всё отсудила. Правда, у неё детей не было. А у тебя есть Алиса. Это многое меняет.
Они проговорили ещё час. Мать сказала, что нужно снять нормальное жильё, хотя бы на месяц, чтобы убраться из хостела. Денег у неё было немного — около тридцати тысяч, отложенных на похороны. Катя заплакала, когда узнала об этом. Мать строго велела ей замолчать и собраться.
— Деньги на то и откладываются, чтобы их тратить на живое, — сказала она. — А похороны, если что, государство оплатит. Я свои налоги честно платила.
На следующий день они нашли маленькую однушку в спальном районе. Хозяйка сдавала недорого, потому что квартира требовала ремонта, но Кате было всё равно. Главное — чисто, тепло и есть кровать для Алисы. Деньги мать отдала сразу за месяц вперёд. Катя чувствовала себя последней эгоисткой, но другого выхода не было.
Они переехали в пятницу утром. Алиса обрадовалась новой кроватке, улыбалась, хлопала в ладоши. Катя впервые за долгое время улыбнулась тоже. Мать разобрала вещи, сварила суп, погладила пелёнки. Всё делала сама, не позволяя Кате даже подняться с дивана.
— Твоё дело сейчас — найти юриста, — сказала мать, когда они сели ужинать. — Хорошего, жилищного. Чтобы он сказал, какие у тебя права на эту квартиру. И как нам забрать расписку.
Катя открыла телефон и начала искать. Она набрала в поиске консультация по жилищным спорам, прочитала отзывы, сравнила цены. Хорошие юристы стоили дорого. Пять тысяч за консультацию, пятнадцать — за составление иска, плюс госпошлины. У них не было таких денег.
— Может, сходить в бесплатную консультацию? — предложила Катя.
— Бесплатный сыр только в мышеловке, — отрезала мать. — Эти юристы скажут то, что ты хочешь услышать, а в суде выяснится, что всё не так. Нужен профессионал. Я попрошу у тёти Вали знакомого адвоката. Она даст контакт.
Тётя Валя откликнулась быстро. Через час у Кати был номер телефона адвоката по фамилии Громов. Мужчина говорил сухо, по делу. На консультацию брал три тысячи, в случае подачи иска — двадцать процентов от выигранной суммы. Катя согласилась. Встречу назначили на понедельник.
Но до понедельника случилось то, чего Катя не ожидала.
В субботу утром ей позвонила Светлана Петровна.
Катя не взяла трубку. Она смотрела на экран, на котором высвечивалось имя свекрови, и чувствовала, как сердце уходит в пятки. Телефон звонил три раза подряд. Потом пришло сообщение: Катерина, я знаю, что ты сняла квартиру. Это глупо. Вернись, поговорим по-человечески. Дима переживает.
Катя не ответила. Она показала сообщение матери. Нина Васильевна прочитала, усмехнулась и сказала:
— Не отвечай. Пусть понервничает. Это она испугалась, что ты будешь судиться. Значит, у неё есть что терять.
В воскресенье пришёл Дмитрий. Он узнал новый адрес от соседей, которые видели, как Катя грузила вещи в такси. Он приехал с цветами и коробкой конфет. Стоял на пороге, переминался с ноги на ногу, не решаясь войти.
— Можно? — спросил он тихо.
— Зачем? — спросила Катя. Она не пускала его в квартиру. Стояла в дверях, скрестив руки на груди.
— Поговорить. Мирно. По-взрослому.
— Говори здесь.
Дмитрий вздохнул. Оглянулся по сторонам, будто боялся, что кто-то подслушивает.
— Мама уедет, — сказал он. — Я с ней поговорил. Она обещала через неделю освободить квартиру.
— Через неделю? — переспросила Катя. — А где она будет жить?
— У Владимира Ивановича. У него своя квартира.
— Значит, у любовника.
— Не называй его так.
— А как? Он спит в моей постели, Дима. Ты это понимаешь? Он спит на моих простынях, которыми я укрывала нашу дочь.
Дмитрий покраснел. Он смотрел в пол и молчал.
— Я приехал забрать вас, — наконец сказал он. — Поехали домой. Мама уедет раньше. Я сам прослежу.
— Нет, — сказала Катя.
— Почему?
— Потому что я тебе не верю. Ты уже один раз позволил ей выгнать меня. Позволишь и второй.
— Не позволю.
— Скажи это себе в зеркало. А мне не надо.
Дмитрий поднял голову. В его глазах была обида. Он привык, что Катя уступает, что она мягкая, что её можно уговорить. Но сейчас перед ним стоял другой человек. Тот, кого он не знал.
— Что ты хочешь? — спросил он. — Деньги? Я принёс. — Он достал из кармана конверт. — Здесь двадцать тысяч. На первый месяц.
Катя взяла конверт, не глядя, положила на тумбочку в прихожей.
— Я хочу расписку, — сказала она. — Помнишь? Ты взял у меня полтора миллиона на ремонт. Написал расписку. Я хочу, чтобы ты вернул деньги.
Дмитрий побледнел. Он явно не ожидал этого разговора.
— Кать, какие деньги? Мы же семья. Я твой муж. Ты мне помогала, я тебе помогал.
— Ты мне не помогал, Дима. Ты меня выгнал. Я хочу деньги обратно.
— У меня нет полутора миллионов.
— Тогда отдай мне половину квартиры. Или продай её и поделим.
Дмитрий отступил на шаг. Его лицо стало серым.
— Ты с ума сошла, — сказал он. — Это моя квартира. Я её купил. Ты здесь ни при чём.
— Расписка при чём, — спокойно ответила Катя. — Я сохраню её. И если ты не вернёшь деньги, я пойду в суд.
— Расписки нет, — вдруг сказал Дмитрий. Катя замерла.
— Что значит нет?
— Мама её выбросила. Она нашла коробку и выбросила. Сказала, что там старый хлам. Я не знал, что ты хранила расписку. Извини.
Катя почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она схватилась за косяк, чтобы не упасть. Внутри всё оборвалось.
— Ты врёшь, — прошептала она.
— Не вру. Я приехал сказать тебе это. Мирно. По-взрослому. Начинай новую жизнь, Кать. Без меня. Без мамы. Без всего. А квартиру оставь нам.
Дмитрий развернулся и ушёл. Катя стояла в дверях и не могла пошевелиться. Она слышала, как хлопнула дверь подъезда, как завелся двигатель машины. А потом её накрыло.
Она зашла в комнату, села на диван и уставилась в одну точку. Алиса спала в своей новой кроватке. Нина Васильевна мыла посуду на кухне. Она ничего не слышала из разговора, потому что включила воду.
— Мам, — позвала Катя. Голос её прозвучал глухо.
Мать выключила воду и вышла из кухни. Увидела лицо дочери и сразу всё поняла.
— Что случилось?
— Свекровь выбросила расписку. Её нет. Муж сказал, что её больше нет.
Нина Васильевна побледнела. Она медленно подошла к дочери, села рядом, взяла её за руку. Молчала долго. Потом сказала:
— А ты сама видела, что её выбросили?
— Нет. Дима сказал.
— А Дима сам видел?
— Не знаю. Наверное.
— Вот и проверим, — сказала мать. — Наверное — не значит точно. Ты говорила, что коробка стояла на антресолях. Если она была на антресолях, свекровь могла до неё не долезть. Ей шестьдесят лет, у неё больные ноги. Она могла просто сказать, что выбросила, чтобы ты отстала.
Катя подняла голову. В глазах зажглась слабая надежда.
— Думаешь?
— Я не думаю, я проверяю, — ответила мать. — Завтра утром едем в твою квартиру. Я договорюсь с участковым. Пусть приедет, составит протокол. Ты имеешь право забрать свои вещи. И коробку тоже, если она там.
— А если свекровь не пустит?
— Тогда участковый составит акт о препятствии. Это будет ещё одним доказательством в суде. Ты поняла? Мы не сдаёмся. Мы только начинаем.
Катя обняла мать и заплакала. Но это были другие слёзы. Не слёзы отчаяния, а слёзы облегчения. Рядом с ней была женщина, которая не боялась свекрови, не боялась мужа, не боялась ничего. И эта женщина была её мамой.
Они проговорили до полуночи. Строили планы, перебирали варианты, искали лазейки. Катя вспомнила, что в той же коробке лежали чеки на покупку кухонного гарнитура и стиральной машины. Она покупала их за свои деньги, до свадьбы, когда уже жила в квартире Дмитрия, но официально брак ещё не был зарегистрирован. Чеки могли стать доказательством, что она вкладывалась в имущество.
— Это называется неотделимые улучшения, — сказала мать, которая за вечер успела прочитать несколько статей на юридических сайтах. — Если ты докажешь, что вложила деньги в квартиру, суд может обязать мужа компенсировать их. Даже без расписки. Главное — найти чеки.
Чеки были в коробке. В той самой коробке, которую свекровь якобы выбросила.
— Ложимся спать, — сказала мать. — Завтра тяжёлый день. Нам нужно быть в форме.
Катя легла рядом с Алисой, закрыла глаза, но уснуть не могла. Она думала о том, как два года назад отдавала Дмитрию деньги. Он тогда поцеловал её в щёку и сказал: Ты моя спасительница. Без тебя я бы не справился. А теперь он стоял на пороге её новой квартиры и врал про выброшенную расписку.
Она уснула под утро, когда за окном начало светать. И приснился ей странный сон: будто она открывает дверь своей старой квартиры, заходит в прихожую, поднимает голову и видит антресоли. На антресолях стоит коробка из-под обуви. Целая, нетронутая. Катя тянется к ней, но не может достать. А чей-то голос говорит: Не бойся, она твоя.
Катя проснулась в семь утра. Мать уже была на ногах, кипятила чайник, собирала сумку. Алиса ещё спала.
— Оставь девочку у соседки, — сказала мать. — Тётя Галя из пятой квартиры присмотрит. Я договорилась.
— Она согласилась?
— А куда ей деваться? Я ей за полдня заплачу. Не волнуйся.
В девять утра они вышли из дома. Катя позвонила участковому, которого нашла через знакомых. Мужчина представился лейтенантом Петровым, сказал, что подъедет к десяти. Он говорил усталым голосом, но согласился.
У подъезда своей бывшей квартиры Катя стояла как на иголках. Мать держала её за руку, сжимала пальцы, шептала: Держись, не плачь, не показывай слабость.
Дверь открыла Светлана Петровна. Она была в халате, с бигуди на голове. Увидела Катю, мать и участкового. Её лицо перекосилось.
— Это что ещё за цирк? — спросила она.
— Здравствуйте, Светлана Петровна, — сказал участковый. — Поступило заявление от гражданки Котовой о том, что ей препятствуют в доступе к её личным вещам. Мы обязаны проверить.
— Каким вещам? Здесь нет её вещей. Она всё забрала, когда уходила.
— Это не так, — сказала Катя. — Мои вещи остались в коробке на антресолях. Я хочу их забрать.
Свекровь усмехнулась.
— На антресолях? Там ничего нет. Я всё выбросила. Старый хлам. Нечего хранить мусор.
— Выбросили? — переспросила мать Кати. — А куда именно выбросили?
— В мусоропровод. Давно. Неделю назад.
Участковый посмотрел на Светлану Петровну внимательно.
— Вы можете подтвердить это документально?
— Что значит документально? Я выбросила и выбросила. Какие документы?
— Акт об утилизации, например, — сухо сказал лейтенант. — Или показания свидетелей.
Свекровь растерялась. Она явно не ожидала такого поворота.
— Свидетели? Какие свидетели? Я одна живу.
— То есть никто не видел, как вы выбрасывали вещи гражданки Котовой?
— Никто. И что?
— А то, что в случае судебного разбирательства отсутствие доказательств будет работать против вас, — сказал участковый. — Теперь разрешите пройти. Мы осмотрим помещение.
Светлана Петровна хотела возразить, но лейтенант уже перешагнул порог. Катя и мать зашли следом.
Квартира выглядела чужой. На стенах висели новые картины, которых раньше не было. На полу лежал ковёр, купленный явно на Катины деньги, потому что она узнала его — такой же она хотела купить, но Дмитрий сказал, что это дорого. В спальне стоял чужой мужской запах. Катя сжала кулаки и пошла в прихожую.
Антресоли были высоко. Участковый пододвинул табуретку, залез и посветил фонариком.
— Коробка есть, — сказал он. — Из-под обуви, коричневая. Ваша?
Катя подбежала. Сердце колотилось где-то в горле.
— Моя. Можно я её заберу?
— Забирайте, — кивнул участковый. — Это ваше имущество. Светлана Петровна, вы не возражаете?
Свекровь стояла бледная, сжав губы. Она молчала. Катя забралась на табуретку, сняла коробку и спустилась вниз. Руки дрожали. Она открыла крышку. Внутри лежали фотографии, открытки, билеты. И конверт. Белый, плотный конверт, на котором было написано: Договор займа.
Катя вытащила его, развернула. Расписка была на месте. Целая, не тронутая. Дмитрий врал.
— Спасибо, — сказала Катя участковому. — Я всё забрала.
— Составим акт, — сказал лейтенант. — Что вы изъяли коробку с содержимым в присутствии понятых. Понятые у нас есть? — он посмотрел на соседку из тридцать пятой квартиры, которая вышла на лестничную клетку посмотреть на шум.
— Я буду понятой, — сказала женщина.
— И я, — добавил мужчина из сорок первой.
Светлана Петровна попыталась что-то сказать, но участковый жестом остановил её.
— Не мешайте составлению протокола, гражданка. Всё по закону.
Через двадцать минут Катя вышла из подъезда с коробкой в руках. Мать шла рядом, сжимая её локоть. На улице светило солнце. Катя остановилась, подняла голову к небу и глубоко вздохнула.
— Мам, — сказала она. — Мы это сделали.
— Мы только начали, — ответила мать. — Но первый шаг — самый важный. Теперь идём к адвокату. У нас есть расписка, есть чеки, есть протокол участкового. С таким набором можно воевать.
Катя посмотрела на коробку. В ней лежало её прошлое. И её будущее. Она закрыла крышку и пошла к машине. Алиса ждала её дома. И ради этой маленькой девочки она готова была идти до конца.
Адвокат Громов оказался мужчиной лет сорока пяти, с цепкими глазами и спокойным, вкрадчивым голосом. Он принял Катю и её мать в маленьком кабинете на окраине города. На стенах висели дипломы, на столе лежала папка с судебными делами. Громов не улыбался, не задавал лишних вопросов. Он просто слушал и делал пометки в блокноте.
Катя выложила перед ним всё: расписку, чеки на кухонный гарнитур и стиральную машину, протокол участкового, фотографии квартиры, которые она успела сделать до того, как свекровь выгнала её. Громов взял расписку, поднёс к свету, прочитал вслух:
— Я, Дмитрий Сергеевич Котов, обязуюсь вернуть Екатерине Андреевне Котовой денежные средства в размере 1 500 000 (одного миллиона пятисот тысяч) рублей, полученных на проведение ремонта в квартире по адресу: город N, улица Ленина, дом 15, квартира 48. В случае невозврата денежных средств в течение одного года обязуюсь выделить Екатерине Андреевне долю в указанной квартире в размере 50 процентов. Дата, подпись.
— Расписка составлена грамотно, — сказал Громов. — Нотариально не заверена, но это не страшно. В суде её можно оспорить только через почерковедческую экспертизу. Если Дмитрий откажется от своей подписи, мы назначим экспертизу. Это стоит денег, но в вашем случае это необходимо.
— Сколько? — спросила Нина Васильевна.
— Около двадцати тысяч. Плюс госпошлина за иск — примерно пять тысяч. Плюс мои услуги. Если выиграем, все расходы можно взыскать с ответчика.
Катя переглянулась с матерью. Денег не было. Те, что принёс Дмитрий, ушли на аренду квартиры и питание. Оставалось ещё три тысячи, которые Нина Васильевна привезла с собой. Но адвокат смотрел на них спокойно, без жалости, и Катя поняла: он не будет работать бесплатно.
— У нас нет двадцати пяти тысяч, — сказала Катя. — Есть три.
Громов помолчал, потом заговорил:
— Я могу предложить вариант. Вы пишете иск сами, я проверяю и правлю. За это пять тысяч. В суд идёте сами, без меня. Это сложно, но возможно. Если ответчик нанимает адвоката, вам будет тяжело.
— А если ответчик не нанимает? — спросила мать.
— Тогда шансы равные. Расписка у вас на руках, чеки тоже. Это сильные доказательства. Дмитрий может попытаться сказать, что расписка поддельная. Тогда суд назначит экспертизу за счёт государства, если вы напишете заявление о тяжёлом материальном положении.
Катя кивнула. Она готова была идти до конца.
— Пишите иск, — сказала она. — Я заплачу пять тысяч. Мама, ты можешь?
Нина Васильевна молча достала из кошелька деньги. Она отсчитала пять тысяч, положила на стол. Громов убрал их в ящик и начал диктовать:
— Итак, суть иска: признание права собственности на долю в квартире или взыскание денежных средств. Что вы хотите?
— Хочу деньги, — сказала Катя. — Полтора миллиона. Чтобы купить свою квартиру и никогда больше не видеть эту семью.
— Деньги получить сложнее, — сказал Громов. — У мужа их нет. Квартира в ипотеке, она заложена в банке. Если вы выиграете суд, приставы опишут квартиру, но продать её без согласия банка нельзя. Банк заберёт свои деньги первым. Вам достанется то, что останется. А останется немного.
— Тогда долю, — сказала мать. — Пусть выделит половину квартиры. Катя сможет там жить или продать свою долю.
— С долей тоже не просто, — ответил Громов. — Квартира трёхкомнатная, супругу там тоже нужно будет где-то жить. Если он не согласится на добровольный раздел, суд может определить порядок пользования. Это значит, что вы получите комнату, а он две. Сможете жить под одной крышей?
Катя представила себе эту картину: она с Алисой в одной комнате, Дмитрий и Светлана Петровна — в другой. Общий коридор, общая кухня, бесконечные скандалы. Она вздрогнула.
— Нет, — сказала она. — Не смогу.
— Тогда остаётся только продажа доли. Вы продаёте свою половину мужу или постороннему человеку. Но найти покупателя на долю в квартире сложно. Обычно их покупают только соседи, и то за полцены.
Катя почувствовала, что загоняют в угол. Выхода не было. Громов видел её отчаяние и добавил:
— Есть третий вариант. Вы договариваетесь с мужем миром. Он продаёт квартиру, выплачивает банку остаток ипотеки, а оставшиеся деньги делит пополам с вами. Вы получаете свои полтора миллиона, он — свои. И все свободны.
— Он не согласится, — сказала Катя. — Он и его мать ни за что не продадут квартиру.
— Тогда будем судиться, — пожал плечами адвокат. — Я подготовлю иск. Приходите через два дня, подпишете.
Они вышли от Громова в тяжёлом молчании. Катя держала коробку с распиской, как святыню. Мать шла рядом, смотрела под ноги, о чём-то думала.
— Мам, я боюсь, — сказала Катя.
— Бояться нечего, — ответила мать. — Хуже, чем сейчас, уже не будет. Ты выжила в хостеле с больным ребёнком. Ты выдержала свекровь. Ты выдержала мужа-предателя. Суд выдержишь тем более.
Они вернулись домой. Алиса улыбнулась, протянула ручки. Катя взяла её на руки, прижала к себе и заплакала. Не от горя, а от усталости. Мать поставила чайник, достала печенье. Они сидели на кухне втроём, маленькая семья, которую никто не сломал.
Через два дня Катя подписала иск. Громов отправил его в суд заказным письмом. Началось ожидание. Каждая неделя тянулась как месяц. Катя сидела с Алисой дома, читала юридические сайты, учила свои права. Мать работала удалённо — её бывший начальник разрешил взять несколько заказов на дом.
Дмитрий не звонил. Молчал. Катя знала, что он получил повестку в суд. Знала, что он нанял адвоката — какую-то женщину из центра города. Знала, что Светлана Петровна ходит по соседям и рассказывает, что невестка обманщица, что она подделала расписку, что она хочет отнять у сына единственное жильё.
Катя не отвечала. Она готовилась к суду.
Первое заседание назначили на середину ноября. Катя пришла в суд за час до начала. Надела единственное приличное платье, которое не испортила свекровь. Алису оставила с матерью. В коридоре она увидела Дмитрия. Он сидел на скамейке рядом со своей адвокатессой — женщиной в строгом костюме, с холодным взглядом. Свекрови не было. Дмитрий поднял голову, посмотрел на Катю, но ничего не сказал.
— Здравствуй, Дима, — сказала Катя.
— Здравствуй, — ответил он глухо.
Больше они не обменялись ни словом.
Судья оказалась женщиной лет пятидесяти, с усталым лицом и низким голосом. Она открыла заседание, зачитала иск, спросила ответчика, признаёт ли он требования.
Адвокат Дмитрия поднялась:
— Ваша честь, мой доверитель иск не признаёт. Расписка, представленная истицей, является поддельной. Дмитрий Сергеевич не брал в долг у своей супруги никаких денег. Все улучшения в квартире производились за его счёт.
Катя почувствовала, как кровь прилила к лицу. Она сжала кулаки под столом, но заставила себя молчать.
— Истица, ваши возражения? — спросила судья.
— Расписка не поддельная, — сказала Катя. — Она написана рукой моего мужа. Я готова пройти почерковедческую экспертизу. Кроме того, у меня есть чеки на покупку кухни и стиральной машины, которые я оплачивала сама. И протокол участкового, подтверждающий, что ответчик и его мать препятствовали мне в доступе к моим личным вещам.
Судья взяла документы, начала изучать. Молчала долго. Потом сказала:
— Назначаю почерковедческую экспертизу. Оплату возлагаю на ответчика, так как он оспаривает подлинность документа. Если экспертиза подтвердит, что расписка поддельная, расходы лягут на истицу. Сторонам явиться через три недели.
Дмитрий побледнел. Катя заметила, как его адвокат что-то быстро зашептала ему на ухо. Он кивнул, но лицо его было напряжённым.
Заседание закрыли. Катя вышла из зала, Дмитрий — следом. Он догнал её у выхода.
— Кать, подожди.
— Что тебе?
— Зачем ты это делаешь? Мы же семья. У нас ребёнок.
— Ты вспомнил про ребёнка? — Катя остановилась и посмотрела ему в глаза. — Где ты был, когда Алиса болела? Где ты был, когда твоя мать выгоняла нас на улицу? Ты был на стороне мамы. Ты всегда на стороне мамы.
— Я передумал. Я хочу помириться.
— Слишком поздно, Дима.
Катя развернулась и ушла. Она слышала, как он зовёт её, но не обернулась.
Три недели ожидания превратились в пытку. Катя не спала по ночам, прокручивая в голове сценарии суда. Мать успокаивала её, поила валерьянкой, заставляла есть. Алиса начала ходить самостоятельно, и это было единственной радостью.
За два дня до второго заседания позвонил Громов.
— Екатерина Андреевна, у меня хорошие новости. Экспертиза подтвердила подлинность расписки. Подпись принадлежит Дмитрию Сергеевичу. Более того, эксперт заявил, что расписка написана без признаков давления или технической подделки.
Катя заплакала прямо в трубку.
— Что теперь будет?
— Теперь суд, скорее всего, встанет на вашу сторону. Но будьте готовы к тому, что Дмитрий предложит мировое соглашение. Не соглашайтесь на меньшее, чем половина стоимости квартиры за вычетом ипотеки.
— А сколько это?
— Я сделал расчёт. Рыночная стоимость квартиры — около семи миллионов. Остаток ипотеки — два миллиона. Чистыми остаётся пять. Ваша доля — два с половиной миллиона. Это больше, чем полтора по расписке. Смело требуйте два с половиной.
Второе заседание было коротким. Судья зачитала результаты экспертизы. Адвокат Дмитрия попыталась спорить, но судья оборвала её:
— Экспертиза проведена в государственном учреждении, сомнений в её объективности нет. Переходим к обсуждению суммы.
Дмитрий сидел бледный, сжав губы. Катя смотрела на него и не узнавала. Перед ней был не тот мужчина, которого она любила, а чужой, слабый, затравленный человек.
— Истица, ваши требования? — спросила судья.
— Я требую выплатить мне два миллиона пятьсот тысяч рублей, — сказала Катя. — Или выделить долю в квартире для последующей продажи.
— Ответчик, ваше предложение?
Дмитрий встал. Голос его дрожал.
— Я согласен на полтора миллиона, как в расписке. Больше у меня нет.
— У вас есть квартира, — сказала судья. — Вы можете её продать.
— Это единственное жильё для меня и моей матери.
— У вашей матери есть другое жильё? — спросила судья.
— Есть комната в общежитии.
— Тогда она может туда переехать. Вы же не собираетесь жить с матерью всю жизнь? Вы молоды, можете снять квартиру или купить меньшую. Истица же с ребёнком на руках вынуждена снимать жильё за свой счёт. Суд учитывает интересы несовершеннолетнего ребёнка в первую очередь.
Катя почувствовала, как что-то внутри разжалось. Судья была на её стороне.
Они судились ещё два месяца. Дмитрий пытался затянуть процесс, подавал ходатайства, просил отводы. Но суд был непреклонен. В конце концов вынесли решение: взыскать с Дмитрия Сергеевича Котова в пользу Екатерины Андреевны Котовой два миллиона четыреста тысяч рублей (с учётом госпошлины и расходов на экспертизу). Квартира подлежит продаже, из вырученных средств выплачивается ипотека, а остаток делится пополам.
Дмитрий подал апелляцию. Апелляционный суд оставил решение без изменений.
Катя получила деньги в феврале. На её счёт пришло два миллиона четыреста тысяч. Она смотрела на смс-уведомление и не верила своим глазам. Мать стояла рядом и плакала. Алиса играла на полу в новой квартире, которую Катя сняла уже на полгода вперёд.
— Мам, мы выиграли, — сказала Катя.
— Мы выиграли, — повторила мать. — Ты молодец. Ты не сдалась.
Катя купила маленькую однушку в хорошем районе. Рядом был парк, детский сад и поликлиника. Свежий ремонт, новая мебель, белые стены. Она сама выбирала обои, сама вешала полки, сама стелила ковёр.
Дмитрий продал трёхкомнатную квартиру. Он отдал банку остаток ипотеки, отдал Кате её долю, а на оставшиеся деньги купил маленькую студию на окраине. Светлана Петровна переехала в свою комнату в общежитии. Она звонила Кате несколько раз, но та не брала трубку.
В апреле, через полгода после того, как свекровь выгнала её на улицу, Катя сидела на кухне своей новой квартиры и пила чай с матерью. Алиса спала в своей кроватке. За окном светило солнце, пели птицы.
— Мам, ты знаешь, Дима звонил сегодня, — сказала Катя.
— И что сказал?
— Сказал, что скучает. Что мама просит прощения. Что хочет увидеть внучку.
— А ты что?
— Я сказала, что пусть приезжают. Но только если Светлана Петровна извинится при свидетелях и признает, что была не права.
— И они согласились?
— Нет. Мать Димы сказала, что не будет унижаться перед какой-то выскочкой. И что внучка ей не нужна, если её мать такая гордая.
— Ну и правильно, — сказала мать. — Не нужна, и не надо. У Алисы есть бабушка. Я.
Катя улыбнулась. Она подошла к окну, посмотрела на улицу. Внизу, на детской площадке, гуляли мамы с колясками. Скоро и она выйдет с Алисой. Скоро всё будет хорошо.
Она перевела взгляд на входную дверь. Там, на коврике, стояли её новые туфли. И больше никаких чужих тапок.
В дверь позвонили. Катя открыла — на пороге стояла соседка снизу, пожилая женщина с пирожками.
— Здравствуйте, Екатерина, — сказала она. — Вот, напекла. Угощайтесь. А это кто у нас такой красивый? — она заглянула в комнату, где спала Алиса.
— Дочка, — ответила Катя. — Алиса.
— Хорошая девочка. А где папа?
— Нет папы, — спокойно сказала Катя. — Мы сами.
Соседка понимающе кивнула, отдала пирожки и ушла. Катя закрыла дверь, поставила чайник, позвала мать к столу. Они сидели, пили чай, ели пирожки и смотрели на спящую Алису. Им было хорошо. Впервые за долгое время — просто хорошо.
Вечером, когда мать ушла спать, Катя достала телефон. Нашла фотографию Дмитрия и Светланы Петровны — ту самую, где они стояли у подъезда в её шубе. Долго смотрела на неё, потом удалила. Навсегда.
Она подошла к кроватке Алисы, поправила одеяло, поцеловала дочку в лоб.
— Спи, маленькая, — прошептала она. — У нас теперь есть дом. И никто нас отсюда не выгонит.
Она легла в свою новую постель, на чистые простыни, которые сама купила, сама постирала, сама погладила. Закрыла глаза и почувствовала, как уходит напряжение последних месяцев. Она была свободна. И это было лучшее чувство в мире.
За окном светила луна, где-то далеко лаяла собака, и было тихо-тихо. Катя улыбнулась и уснула. Без страха. Без обид. Без чужого запаха в подушке. Дома.