Лена надела платье в белый горошек, потому что думала, что сегодня будут шашлыки. К полудню это же платье клевала курица, а свекровь смотрела на Лену так, будто клюёт сама.
Но всё по порядку.
Утро субботы началось с того, что Гена стоял посреди прихожей и смотрел на её чемодан как на личное оскорбление.
— Лен, ты серьёзно? На один день?
— Там крем, зонтик, сменная кофта, тапочки. Мало ли.
— Мама сказала, всё есть.
Лена промолчала. Мама всегда говорила, что всё есть. Мама говорила это с тех пор, как Лена вошла в эту семью десять лет назад, и за десять лет у мамы ни разу не было ни того крема, ни той кофты, ни вообще ничего из того, что обычно нужно взрослой женщине в чужом доме. Но спорить не имело смысла. Она молча застегнула чемодан и выкатила его в коридор.
Платье было новое. В белый мелкий горошек на тёмно-синем, до середины икры, с тонким поясом. Лена купила его в прошлый четверг, возвращаясь с работы, и всю неделю ждала повода надеть. Сегодня был повод: свекровин юбилейный шашлык, пятнадцать лет беседке, муж обещал хороший вечер.
В машине Гена посмотрел на неё и усмехнулся.
— Ну ты прямо корова в этом горошке.
Лена считала до десяти. Потом до двадцати. На восемнадцати сказала ровно:
— Поехали.
Гена хмыкнул, включил радио и до самой деревни обсуждал с ведущей кольцевую. Лена смотрела в окно. За окном заканчивался город, начиналось то, что Гена называл «наши места», а Лена — «час с лишним молча».
Два с половиной часа спустя они свернули с трассы на грунтовку. Лена знала эту дорогу наизусть: сейчас будет пруд, потом заброшенный магазин, потом поворот к домам. Но после магазина Гена свернул не туда. Дорога пошла в сторону, которую Лена раньше не видела.
— Мы куда?
— Мама сказала, к новому забору.
— К какому новому забору?
— Не знаю.
Забор показался через пять минут. Свежий профлист, зелёный, метра два высотой. На калитке — синяя табличка с белыми буквами: «ЛПХ „Зорька"». За забором мычало.
Лена повернулась к мужу.
— Ген. Что это, ЛПХ.
— Личное подсобное, — сказал Гена с таким видом, будто всю жизнь только и делал, что расшифровывал аббревиатуры.
Калитка открылась. На пороге стояла Зинаида Петровна — в резиновых сапогах, цветастом халате поверх кофты, с полотенцем в руке. Увидела Лену и всплеснула этим полотенцем.
— Ой, Лен, ну ты и вырядилась! Как на выставку. Свинья в огороде и то аккуратнее бегает.
***
— Зинаида Петровна, — начала Лена.
— Петровна, Петровна. Заходи. И сапоги надевай, тут в туфельках не находишься.
На крыльце стояла пара резиновых сапог. Лена посмотрела на них и поняла две вещи. Первая: это мужские. Вторая: это очень большие мужские.
— А поменьше нет?
— Есть где-то, не искала. Эти надень, подвернёшь.
Лена сняла свои бежевые босоножки и вступила в сапог. Сапог был по колено. Она сделала шаг. Сапог остался на месте. Она сделала второй. Сапог всё-таки согласился.
— Зинаида Петровна, а где беседка?
— Какая беседка?
— Которой пятнадцать лет.
Свекровь посмотрела на неё как на человека, задающего неуместные вопросы.
— Лен, какая беседка, у меня тут хозяйство. Две коровки, поросёночек, курочки. Три месяца как купили. Я думала, Гена тебе рассказал.
Лена медленно повернула голову к мужу. Гена очень внимательно изучал свой телефон.
— Гена не рассказал.
— Ну, сюрприз, — сказала свекровь бодро. — Сегодня будем знакомиться. И помогать. У меня Зорьку доить надо, Борьку кормить, и курам там воду поменять. Ты же умеешь?
— Я менеджер по продажам.
— Ну вот и продашь корове идею подоиться, — свекровь засмеялась собственной шутке. — Пошли, покажу хозяйство.
Лена осталась стоять. Посмотрела на свои сапоги. На платье в горошек. На бутылку просекко, которую всё ещё держала в руке. Поставила бутылку на крыльцо — как ставят свидетеля.
Из хлева мычало. Из загона хрюкало. Где-то за углом квохтало.
Шашлыков не будет.
***
Зорька оказалась крупной рыжей коровой с белым пятном на лбу и взглядом школьного завуча. Когда Лена зашла в хлев, Зорька обернулась, оглядела её сверху вниз и медленно пожевала.
— Садись вот сюда, на скамеечку, — распорядилась свекровь. — Ведёрко подставь. Руки помыла? Мой.
Лена помыла руки в ковшике. Присела на низкую скамеечку. Сапоги сложились гармошкой. Платье задралось. Лена попыталась его поправить и поняла, что дотянуться до вымени и одновременно держать подол, это задача из школьной геометрии, которую она прогуляла.
Зорька переступила.
— Аккуратнее, — сказала свекровь. — И за сосок-то мягче бери, это тебе не муж.
Лена зажмурилась. Потянула. Зорька шумно выдохнула.
— Лен, ты чего её гладишь, доить надо.
— Я пробую.
— Пробуй посмелее.
Лена попробовала посмелее. Зорька, видимо, тоже решила посмелеть и переступила ещё раз — прямо в ведёрко. Ведёрко легло. То немногое, что Лена успела выдоить, разлилось по соломе.
— Ох, — сказала свекровь.
В дверях хлева появился Гена с телефоном.
— Лен, улыбнись в камеру.
— Гена.
— Да ладно тебе, для истории же.
Лена посмотрела на него снизу вверх, от скамеечки. С сапогами гармошкой. С задравшимся подолом. С мокрым коленом в соломе. И поняла, что улыбаться не будет ещё очень долго.
***
С поросёнком Борисом получилось хуже.
Борис был молодой, розовый, килограммов на восемьдесят, и, по словам свекрови, «мальчик характерный». Лене предстояло насыпать ему в корыто дроблёнку. Задача простая: зайти в загон, высыпать ведро, выйти. Свекровь объяснила на словах.
— Только дверцу не нараспашку. Он у меня шустрый.
Лена кивнула. Взяла ведро. Открыла дверцу.
Борис был шустрый.
Борис был очень шустрый.
Борис пронёсся между Лениных сапог как маленькая розовая электричка, и уже через три секунды Лена увидела его в огороде — где он с большим интересом изучал грядку с укропом.
— Лови! — заорала свекровь. — Лови его, Лен!
— Как?!
— Как получится!
Лена побежала. Сапог соскочил на третьем шаге. Второй соскочил на пятом. Лена бежала по огороду босиком, в платье в горошек, с пустым ведром в руке, а впереди уносился Борис, радостный как первоклассник на перемене.
У забора стоял Гена. С телефоном. Снимал.
— Беги быстрее, корова! — крикнул он весело. — Уйдёт же!
Лена остановилась. Посмотрела на мужа. Борис в это время свернул к клумбе и начал раскапывать флоксы.
— Гена, ты мне только что сказал «корова», - сказала Лена очень спокойно
— Лен, это шутка, ну ты чего.
— Вторая за сегодня.
— Да ладно, я про Борю, беги!
Свекровь, пыхтя, пробежала мимо Лены с какой-то палкой. Борис посмотрел на палку, оценил обстановку и побежал обратно к загону — видимо, решил, что дроблёнка всё-таки важнее флоксов. Свекровь захлопнула за ним дверцу. Выдохнула. Вытерла лоб.
— Ну вот. А ты говоришь, не умеешь.
Лена стояла босиком между грядок. Платье было в земле по подолу, в рукаве застряла травинка. На ноге царапина от чего-то колючего.
— Зинаида Петровна, а где сапоги поменьше?
— Поищу, поищу, Лен, потом. Ты пока курам воду поменяй, а я Борьке подсыплю.
***
Куры жили в сетчатом загоне за хлевом. Их было двенадцать, рябых и белых, и на Лену они посмотрели так, будто она задолжала каждой лично. Лена зашла в загон с миской. Куры окружили её плотным кольцом.
И тут одна крупная, рябая, с красным гребешком набекрень, сделала шаг вперёд, наклонила голову и внимательно посмотрела на Ленино платье.
На горошек.
Лена поняла за секунду до того, как случилось. Она хотела отойти. Она даже сказала вслух: «Нет». Но курица уже клюнула. Точно в белую точку на подоле. Потом ещё раз. Потом воодушевилась и клюнула третий раз — в бок.
— Кыш! — крикнула Лена.
Курица не кыш. Курица считала, что нашла месторождение.
Лена взмахнула миской. Вода расплескалась. Куры разлетелись. Рябая отскочила, но в клюве у неё остался кусочек белой ткани. Маленький, размером с монетку. Курица с достоинством удалилась в угол загона и начала этот кусочек изучать.
Свекровь появилась у сетки в этот момент.
— Лен, ну что ж ты как свинья-то вечно в грязи. Платье угробила, куры разбежались. Давай-ка в дом, переоденешься. У меня халат есть, как раз.
Лена посмотрела на дырку на подоле. На мокрое пятно. На траву в рукаве. На курицу в углу — та уже примеривалась клюнуть добычу ещё раз.
— Свинья, — повторила Лена себе под нос. — Понятно.
***
Халат оказался фиолетовый, в жёлтых ромашках, размера на три больше нужного. Лена завернулась в него как в палатку и подвязалась пояском. Волосы в сене — не вычесать. На щеке полоса земли, которую она заметила только у зеркала. Босые ноги в тапочках свекрови — тоже большие, но хотя бы мягкие.
Она села за стол на веранде. Свекровь налила борщ. Гена сидел рядом и пытался не ржать.
— Вот теперь нормально выглядишь, — сказала Зинаида Петровна одобрительно. — По-деревенски. А то приехала как на приём.
Гена не выдержал, фыркнул в ложку.
Лена сунула руку в карман халата — машинально, как суют руки, когда хотят отвлечься. Пальцы нащупали что-то твёрдое, плотное. Бумажка сложенная в несколько раз.
Она вытянула незаметно. Под столом развернула.
Это была фотография. Чёрно-белая, с белой каёмкой, пожелтевшая. На снимке — молодая женщина лет двадцати. Худенькая, в платье в горошек. В светлый горошек на тёмном. Стоит у хлева, за спиной — корова. Женщина не улыбается. Смотрит в объектив так, будто фотограф её за что-то шантажирует.
Лена всмотрелась в лицо. Узнала глаза. Свои глаза всю жизнь так смотрят в понедельник утром.
На обороте карандашом, тонко: «Июль 1983. Первый день в колхозе у свекрови. Ненавижу всё».
Лена медленно положила фотографию обратно в карман. Подняла глаза.
Зинаида Петровна в это время говорила мужу:
— …и я ей говорю, Ген, ну что ж ты за жену такую взял, ни корову подоить, ни курам насыпать. Ты же сам деревенский, чего ты её не учил.
— Мам, ну она городская, — сказал Гена. — Что с неё взять.
— Городская-городская, а борщ же ест.
Оба засмеялись. Лена ела борщ.
Борщ был вкусный.
***
К шести часам солнце опустилось к забору, и свекровь вынесла на веранду самовар. Настоящий, пузатый, на углях. Поставила на стол блюдо с пирогами. Гена расстелил клеёнку.
— Вот теперь отдыхаем, — сказала Зинаида Петровна. — День хорошо поработали, теперь чайку.
— Мы поработали, — уточнил Гена. — Ленка поразвлекала нас.
Свекровь улыбнулась и налила чай.
— Лен, тебе с мятой или с чабрецом?
— С чабрецом.
— Правильно, мята вечером не годится.
Лена взяла чашку. Халат сполз с плеча. Лена поправила. В кармане хрустнула фотография. Лена положила руку на карман, как на кнопку.
— А вот я думаю, - продолжила свекровь, помешивая сахар, — Ленке-то полезно к земле приложиться. А то совсем городская, ни к чему не приучена. Я б на её месте и Зорьку б уже доила спокойно, и Борьку бы выкормила, и огород бы…
— Ну, с коровой-то она сегодня познакомилась, — вставил Гена.
— С коровой, — кивнула свекровь. — И со свиньёй, считай, тоже.
Гена хохотнул. Свекровь хохотнула. Чайник на столе пустил струйку пара.
Лена поставила чашку. Очень аккуратно. На середину блюдца.
Встала.
— Так, — сказала она. Голос был ровный. Такой ровный, каким разговаривают с курьером, который привёз не тот заказ. — Муж сказал мне сегодня «корова». Свекровь сказала мне сегодня «свинья». Я вам обоим отвечаю: разводим.
Пауза.
Гена моргнул.
— Что разводим?
— Нас. С тобой. И хозяйство тоже можете разводить. Без меня.
Зинаида Петровна поставила ложечку.
— Лен, ты чего. Это ж шутка была.
— Вторая за день. И третья. И сотая за десять лет.
— Лен, — начал Гена.
— Ген, помолчи.
Гена помолчал.
На веранде стало очень тихо. Мычала Зорька в хлеву — обиженно, как будто это ей только что расторжение брака объявили. Где-то за огородом кричал петух. На клеёнке остывал чай.
***
Лена стояла. Халат сидел на ней палаткой. Волосы в сене. На щеке всё ещё полоса земли. В руке пустая кружка.
И вот в этот момент Зинаида Петровна сделала то, чего не делала на Лениной памяти никогда. Она села. Медленно, тяжело, как садятся женщины, которым за шестьдесят и которые весь день на ногах. Положила руки на стол. Посмотрела на Лену снизу вверх.
— Лен. Постой.
Лена не села. Но и не ушла.
— Фотографию достань, — сказала свекровь тихо. — В правом кармане. Я её утром туда положила и забыла.
Лена достала. Протянула через стол.
Зинаида Петровна взяла фотографию двумя пальцами. Посмотрела. Не на снимок — сквозь. Гена вытянул шею, заглянул через плечо матери.
— Это кто?
— Это я, — сказала Зинаида Петровна. — Мне тут двадцать. Меня туда твоя бабушка привезла. На месяц. Сказала, невестка городская, пусть научится, а то не жена, а выставочный экземпляр. И доила я там. И за свиньями ходила. И курам насыпала. И она меня свиньёй называла. И коровой. И неумехой. Каждый день.
Гена молчал.
— Я её ненавидела тогда, — продолжила свекровь спокойно. — А потом привыкла. А потом, знаешь, Ген, я сейчас смотрю на Ленку в халате моём, и мне будто зеркало подсунули. Она стоит, а я себя вижу. И тебя, Ген, вижу. Вон ты как отец сейчас. Он тогда рядом стоял и снимал. На «Зенит» свой. И ржал. Ровно как ты сегодня.
Гена положил телефон на стол экраном вниз. Первый раз за день.
— Мам, — сказал он. Голос у него сел. — Ты мне сейчас про корову, сейчас или всегда?
— Всегда, сынок. Всю жизнь. Только ты не слышал, потому что не про тебя.
Гена закрыл лицо рукой. Ненадолго. Секунд на пять. Потом убрал руку и посмотрел на Лену так, как не смотрел, кажется, со свадьбы.
— Лен.
— Что.
— Я дурак.
— Да.
— Извини.
Лена не ответила. Не потому что хотела наказать. Потому что слово «извини» в их семье произносилось в первый раз за десять лет, и ей нужна была минута, чтобы понять, что это действительно оно.
В хлеву мычала Зорька.
На столе остывал чай.
Курица где-то за домом с достоинством укладывалась спать на лоскутке ткани в горошек.
***
К десяти вечера стемнело, и Лена вышла на крыльцо. Халат сменила на кофту и джинсы — свекровь всё-таки нашла в шкафу что-то Ленино, оставшееся с прошлой осени. Платье в горошек висело на верёвке через двор, выстиранное, с заштопанной дыркой на подоле. Рядом на прищепке сохла фотография — свекровь тоже её отчего-то застирала, аккуратно, только уголок чуть замяла.
На крыльце сидела Зинаида Петровна. В тапочках. Без халата. В обычной серой кофте, в какой Лена её раньше не видела.
Лена села рядом. Свекровь подвинулась.
— Лен.
— Да.
— Разводить будешь?
Лена посмотрела во двор. На платье. На фотографию. На свет в окне, где Гена мыл посуду — было слышно, как он уронил тарелку, потом выругался очень тихо, потом продолжил мыть.
— Разводить пока не будем, — сказала Лена. - Но и так больше не будем.
— Ага, — сказала свекровь.
Посидели.
— Я тебе сапоги нашла, — сказала Зинаида Петровна через минуту. — Тридцать седьмые. С утра забыла, где лежат, а сейчас вспомнила.
Она протянула Лене пару коротких резиновых сапожек. Аккуратных, почти новых.
— Спасибо.
— Это тебе к следующему разу. Если приедешь.
— Посмотрим.
Свекровь кивнула. Посидели ещё.
Во дворе из-за угла курятника важно вышла та самая рябая курица. В клюве у неё что-то висело — белое, маленькое, неопознаваемое в сумерках. Курица прошла через двор, посмотрела на веранду так, как смотрят победители на проигравших, и скрылась за сараем.
Зинаида Петровна проследила за ней взглядом.
— Вот ведь, — сказала она задумчиво. — Тоже ведь, свинья какая.
Лена первый раз за день засмеялась. Тихо. Себе в колени. Потом громче.
Свекровь посмотрела на неё удивлённо — и тоже засмеялась. И тогда из кухни, где Гена мыл посуду, прилетело его настороженное:
— Вы там чего?
— Ничего, Ген, — сказала свекровь. — Посуду домывай.
Зорька в хлеву мыкнула — один раз, коротко, одобрительно.