Наверное, об этом стоит поговорить с психотерапевтом. Я бы и рад, даже пытался, но сейчас это уже невозможно. На самом деле я сбился со счета, сколько раз пересказывал эту историю разным врачам.
Мне тридцать. Прошло двадцать лет, а я просто хочу, чтобы это прекратилось.
Ребенком я был вполне обычным. Немного странным, но все дети немного странные.
У меня была старшая сестра, мы вечно цапались как кошка с собакой. Было и несколько хороших друзей, почти все с моей или соседней улицы. После школы мы играли до самого ужина. Жизнь казалась идеальной. Вроде бы я даже занимался футболом. Честно говоря, детство вспоминается с трудом.
Но я точно помню, как на десятилетие мне подарили Nintendo DS. Мы устроили большой праздник на заднем дворе, пришел почти весь район.
День рождения выпал на конец учебного года. Воздух гудел от предвкушения лета, вечер был теплым и каким-то особенно живым. Взрослые разожгли огонь в небольшой яме для костра, сидели вокруг, пили пиво. Нам разрешили лечь попозже, мы до темноты носились за светлячками и жарили маршмэллоу.
Помню, как засыпал – счастливый, измотанный, в предвкушении каникул. Сон сморил мгновенно под светящимися звездами и лунами, наклеенными на потолок.
Проснувшись на следующее утро, я почувствовал... что-то не то. Не мог понять, что именно. Ночных кошмаров не было, наоборот, я проспал так крепко, как никогда в жизни.
Стало понятно, что уже поздно. Мама обычно будила меня около восьми, даже если не надо было в школу. Она считала, что привычка вставать рано помогает правильно начать день.
Судя по свету, заливавшему окна, и духоте в комнате, было уже около десяти.
Я улыбнулся, выбираясь из постели. Решил, что мне просто дали выспаться в честь праздника. Накануне, в сам день рождения, мама тоже не будила, хотя тогда я сам вскочил ни свет ни заря.
– Мам? – позвал я, выглядывая в коридор.
Тишина. Я нахмурился.
Суббота: отец точно на работе, а вот мама должна быть дома. Сестры тоже нет – она еще вечером ушла с ночевкой к подруге. Ей уже исполнилось тринадцать, и такое разрешалось, чему я страшно завидовал.
Наверное, мама гуляет в саду перед домом. Натянув футболку, я вышел из комнаты.
Пахло кофе, но в кофейнике ничего не осталось. В раковине громоздилась посуда, к сковороде присохли остатки яичницы. Ничего пугающего, но как-то странно: даже если я просыпал, мне всегда оставляли завтрак.
Я распахнул входную дверь, собираясь окликнуть маму, и тут же замер.
Прямо на садовой дорожке лежал почтальон. Он нелепо растянулся на цементе, под ним расплылась жуткая лужа свежей крови.
Я не знал, что делать. Не мог пошевелиться. Его конечности были вывернуты под страшными углами, лицо отвернуто от меня. Казалось, какая-то всемогущая сила подбросила его в воздух и с размаху приложила о землю. В паре шагов валялась посылка: картон помялся и пропитался красным.
Подтверждений не требовалось. И так ясно: мертв.
Раньше я никогда не видел покойников. Родители иногда смотрели ужастики, но это на вряд ли считалось.
Попятившись в дом, я закрыл дверь. Мысли неслись вскачь, сердце едва не выпрыгивало из груди. Все тело содрогалось, и от этого шока я двигался медленно, в каком-то фальшивом оцепенении.
– Мам? – снова позвал я притихший дом. Голос сорвался. – Мам, ты дома? Там что-то случилось! Мам!
Никто не ответил. Тишина стояла невыносимая, слышался только шум крови в ушах. Пришлось опереться о стену, чтобы дойти до родительской спальни – колени ходили ходуном.
– Мам?..
Я толкнул дверь. Скрип в абсолютном безмолвии комнаты прозвучал оглушительно. Наша старая серая кошка Гамбо проскользнула в щель, мазнув по ноге, и скрылась в коридоре.
На кровати угадывался какой-то бугор. Сначала я принял его за груду подушек, но тут же понял: нет, постель заправлена, и все подушки на месте, прислонены к изголовью.
– Мама, ты спишь?
Это вышел почти шепот, хотя я вовсе не боялся ее разбудить. Наоборот, мне отчаянно хотелось, чтобы она открыла глаза.
Думаю, в глубине души я уже все понял. В воздухе повисла тяжесть, будто мир накрыло чем-то пустым, жарким и мертвым. В голове всплыл образ пустыни – места, бесконечно далекого от всего сущего… и абсолютно безжизненного.
Когда я откинул одеяло, шок прошил меня как разряд тока. В жилах, костях и мышцах вспыхнул невыносимый жар.
Кровь была повсюду. На простынях почти не осталось чистого места. Она напоминала вишневый сок, который мы иногда делали из ягод в саду – давили их руками и смеялись, глядя, как липкий сироп стекает по запястьям.
Глаза матери были широко открыты. Рот тоже застыл в беззвучном крике. Меня замутило Спотыкаясь, я попятился и едва не рухнул – ноги внезапно отказали.
В полном оцепенении добрел до кухни. Остывшая яичница на сковороде казалась издевкой.
Родители учили, как вести себя в чрезвычайных ситуациях, но из головы все вылетело. Это не было похоже на реальность – скорее на затянувшийся кошмар. На всякий случай я сильно ущипнул себя за руку.
Соседи. Вот кто нужен. Номер был записан на листке рядом с телефоном.
Дрожащими пальцами я набрал цифры. Трубку сняли после трех гудков, каждый из которых тянулся будто вечность. Послышалось странное шуршание, словно аппарат перекладывали из руки в руку.
– Алло?
– П-привет... – Я откашлялся, пытаясь проглотить застрявший в горле ком. – Это Джексон... из соседнего дома...
В ответ раздался смешок – приглушенный, сдавленный, будто кто-то изо всех сил пытался сдержаться. Затем послышался шепот.
– Привет, Джексон, – произнес голос. Судя по всему, миссис Уинстон. – Все в порядке? Тебе чем-то помочь?
– Я, э-э... тут что-то случилось... мама...
– О, милый, – тон миссис Уинстон был мягким, но в нем сквозило нечто глубоко неправильное. В животе все скрутило. – Приходи-ка лучше к нам, ладно? Вместе во всем разберемся.
– Хорошо...
Помню, как повесил трубку, не дослушав. Голос соседки пугал, но идти было больше некуда. Чтобы не проходить мимо почтальона, я выскользнул через заднюю дверь под пристальным взглядом Гамбо.
Постучал в соседскую дверь. Тишина.
Постучал снова. Опять никого.
Пришлось залезть в клумбу, чтобы заглянуть в окно. На диване кто-то лежал, запрокинув голову к потолку. Сначала я подумал, что человек просто спит, но потом замер: фигура была неподвижна, грудная клетка у него оказалась вскрыта, как у пациента на операционном столе. Все внутренности и органы оголены. И кровь, так много крови.. Это был мистер Уинстон, в своем вязаном жилете и коричневых шортах.
Мертвый. Мертвый, как почтальон. Мертвый, как мама.
Внезапный порыв заставил меня рвануть входную дверь. Она оказалась не заперта, и я влетел в комнату, растянувшись на полу.
Лицом к лицу с миссис Уинстон, которая лежала мертвая перед телефоном.
Ее глаза тоже были открыты. По лицу ползала муха, время от времени замирая, чтобы потереть лапки.
Я разрыдался. До меня наконец дошло, что это не сон, и мне отчаянно захотелось к маме.
Я вскочил на ноги, едва сдерживая рвоту от осознания, что все лицо в ее крови... Утерся рукавом…
А потом инстинктивно облизал губы.
В ужасе я приготовился ощутить на языке металлический привкус...
Но его не было.
Вкус оказался приторно-сладким.
Помешкав, я снова поднес испачканный палец к губам.
Сладко.
В памяти всплыло, как мы пекли с бабушкой, как лили в миски густую патоку...
Это был гребаный кукурузный сироп.
Я помчался к отцу на работу в другой конец города. К моменту прибытия я был на грани обморока и весь взмок от пота, но пустые дороги облегчили путь. Машины встречались, припаркованные у обочин или застывшие посреди трассы, но людей в них не было.
На некоторых виднелись лужи той же густой, красной и липкой крови.
Приветливая секретарша, которая всегда угощала меня конфетами, неподвижно сидела за столом. Ее голова лежала на клавиатуре, а волосы были перепачканы красной жидкостью.
Не давая себе времени на раздумья, я коснулся пальцем поверхности стола и лизнул. Снова сладость. Мозг словно отказывал, я стоял на пороге чего-то абсолютно непостижимого.
Я встряхнул женщину. Она закачалась, как тряпичная кукла. Со всхлипом, я толкнул ее. Тело упало на пол, гулко ударившись головой о плитку.
– Проснись! – закричал я. – Я знаю, что ты не умерла!
Никакой реакции. Она просто смотрела, не мигая, с полуоткрытым ртом.
Я бросился в отдел, где работал отец. В каждой кабинке сидел мертвец. Кто-то выглядел довольно мирно, будто их застали врасплох, но большинство из них были выпотрошены. Внутренности свисали наружу, кости обнажились, кровь покрывала стены. У некоторых были начисто содраны лица. Будто что-то невидимое пронеслось по городу в неистовстве.
Но везде я видел одно и то же: эта «кровь» была из кукурузного сиропа.
Набравшись смелости, я потрогал один из органов – чего-то похожего на странный сдутый воздушный шарик, он больш походил на пластик, чем на часть человеческого тела.
В какой-то момент за спиной послышалось хихиканье. Я резко обернулся, но в офисном коридоре было пусто.
Отца я нашел у кулера. Он сидел, прислонившись к стене, все еще сжимая в руке бумажный стаканчик. Смотрел прямо перед собой, а из его глаз, носа и рта текла кровь, будто голова взорвалась изнутри.
– Пап, – прошептал я, хватая его за плечо. – Это не смешно... пожалуйста, хватит...
Сквозь этот грим на его лице проступало странное выражение. Почти улыбка. Так улыбается тот, кто из последних сил старается не рассмеяться.
Домой я шел прямо посередине дороги, балансируя на разделительной полосе. Нужно было на чем-то сосредоточиться. Я понимал, что если остановлюсь, то уже не смогу сделать ни шага.
Оказавшись в своей комнате, я забрался в постель и зажмурился. Что еще оставалось делать... В конце концов, пролежав так несколько часов, я провалился в тяжелый, беспокойный сон.
Проснулся от того, что кто-то тряс меня за плечо. Я закричал и отпрянул, мгновенно придя в ужас.
– Тише! – Мама отступила, улыбаясь. – Прости, дружок, не хотела тебя напугать.
Она была в полном порядке. Стояла в белой блузке и синих джинсах, волосы убраны, глаза сияют.
– Какой сегодня день? – спросил я.
– Сегодня воскресенье, приятель, помнишь?
Через два дня после моего дня рождения. Значит, вчерашний день был настоящим...
– Что вчера было?
Она положила тыльную сторону ладони мне на лоб, тихо пожурив:
– Тебя что, заразил один из соседских детишек? Ты хорошо себя чувствуешь?
Я замолчал, потому что не знал, что сказать. Попытался убедить себя, что может быть, я действительно был болен, может быть, это была какая-то галлюцинация.
Я просто испытал такое облегчение, увидев маму, что больше не хотел ни о чем думать.
И пошел завтракать, сев на свое обычное место между отцом и сестрой. И все было как обычно.
Но когда позже я вышел на улицу, то заметил на дорожке едва заметный розовый след, будто что-то сладкое и липкое недавно пытались оттереть.
***
Как я уже сказал, прошло тридцать лет. Я чувствовал, что почти оправился от того инцидента. Я бесчисленное количество раз расспрашивал всех, кого знал, о том дне, но никто из них, казалось, понятия не имел, о чем я говорю... но, тем не менее, я почти забыл об этом, и больше такого никогда не случалось.
До сегодняшнего дня.
Сегодня в кабинете моего терапевта было странно тихо. Обычно там играла музыка, что-то успокаивающее и негромкое, а в приемной и на стойке регистрации люди, постоянно печатали на клавиатурах...
Но сегодня ничего этого не было. Никого.
Тишина.
Озадаченный, я зашел в кабинет доктора Шелдон.
И обнаружил ее мертвой на ковре, ее кровь была разбрызгана по всем стенам и даже капала с потолка.
Это было безумие, я знаю, но я сразу же попробовал ее на вкус.
Сладко.
Я перевернул ее. Глаза открыты, на лице играет странная улыбка. На этот раз я сделал то, о чем и не думал в детстве...
Проверил ее пульс.
Жива.
Я не знаю, что делать. Я не могу поверить, что они снова так поступают со мной.
Они думают, это смешно?
~
Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта
Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)
Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.
Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.