– На мой юбилей приглашаю кого хочу, – Всеволод положил вилку на край тарелки и посмотрел на меня так, будто объявил прогноз погоды.
Я поставила перед ним чашку. Чай остывал. И я вместе с ним.
– Кого именно? – спросила я.
– Своих. Родню, ребят с работы. Стол на двенадцать человек, ресторан «Берёзка» на Ленина. Я уже прикинул меню.
Мы женаты двадцать четыре года. Я знаю, как он режет хлеб – ровными кусками, одинаковой толщины, как по линейке. Знаю, как он чистит зубы – ровно три минуты по таймеру. И знаю, как он произносит слово «свои», имея в виду только тех, кто носит его фамилию.
– А мама? – спросила я.
Всеволод постучал пальцами по столу. Перстень-печатка глухо стукнул о дерево. Это его жест – когда решение принято и обсуждать нечего.
– Зин, ну при чём тут мама? Это мой пятьдесят пятый. Я хочу провести его со своими людьми.
– Моя мать – не твой человек?
– Твоя мать – твоя мать. А мой юбилей – мой юбилей.
– Она почти не выходит из дома. Единственные праздники, куда её можно позвать – это наши.
– Зина, я не хочу спорить. Не хочу, и не буду. Решение моё, и оно окончательное.
Я сцепила пальцы в замок. Привычка, от которой не избавилась за всю жизнь – когда нервничаю, стискиваю руки так, что белеют костяшки.
Двенадцать лет. Именно столько моя мама, Роза Петровна, не была ни на одном празднике Всеволода. Ни на дне рождения, ни на Новый год, ни на двадцатую годовщину нашей свадьбы. Двадцать четыре крупных торжества за эти годы – и на каждом стул для мамы оставался пустым. Не потому что мама не хотела. А потому что муж не звал.
Началось в две тысячи четырнадцатом. Тогда маме исполнилось шестьдесят шесть, и она перенесла операцию на колене. Ходила с тростью, уставала от шума. Всеволод сказал: «Зачем ей мучиться? Пусть дома посидит». Я согласилась. Один раз. Потом это «один раз» стало правилом. Колено давно зажило, трость мама убрала в кладовку, но Всеволод продолжал качать головой на каждое моё «а может, маму позовём?».
У него всегда находилась причина. То мама «не вписывается в компанию». То «будет скучать одна среди чужих». То «неудобно, место ограничено». А на юбилей свадьбы, четыре года назад, он сказал прямо: «Зин, ну что она там будет делать? Сядет в угол и промолчит весь вечер».
Моя мама не из тех, кто молчит в углу. Она всю жизнь преподавала литературу в школе. У неё голос, который слышен через три стены. Но Всеволод этого не знает – потому что за двенадцать лет ни разу не провёл с ней больше пятнадцати минут.
– Сева, ты хоть понимаешь, как это выглядит? – я старалась говорить ровно, без надрыва. – Она каждый раз спрашивает – «а можно мне прийти?». И каждый раз я вру ей. Говорю, что мало места, что компания небольшая, что в следующий раз обязательно.
– Ну вот видишь, – он пожал плечами. – Она привыкла.
Привыкла. Моя мама привыкла, что её не зовут. Как привыкают к сквозняку – не потому что не холодно, а потому что устали закрывать окно.
– А на Новый год, три года назад, помнишь? – спросила я. – Мама испекла свой фирменный пирог. С яблоками и корицей, два часа возилась. Привезла на такси, потому что автобус в праздник не ходил. А ты ей на пороге сказал: «Роза Петровна, мы уже поели, спасибо. Зин, проводи маму».
– Я не так говорил.
– Именно так. Слово в слово. Она стояла с пирогом, а ты закрывал дверь. Я видела, как у неё задрожал подбородок. Но она улыбнулась и сказала: «Ничего, ничего, я понимаю».
Всеволод отодвинул тарелку. Встал, потёр шею.
– Зина, хватит. Это было давно.
– А до этого было четыре года назад, и пять, и шесть. Каждый праздник – одно и то же. Мама звонит, спрашивает. Я вру. Она понимает, что вру. И молчит.
– Тогда я тоже подумаю, кого мне хочется видеть на этом празднике, – сказала я.
Он не обратил внимания. Забрал тарелку и ушёл в комнату. Дверь прикрыл за собой – не хлопнул, нет. Просто отгородился, как отгораживался от любого разговора, который ему был неудобен.
А я осталась за кухонным столом, и пальцы всё ещё были сцеплены в замок. На плите остывал чайник. На столе – крошки от хлеба, который он резал ровными кусками. Всё ровное, всё одинаковое, всё по линейке. Кроме моей мамы, которая в его линейку не помещалась.
***
Через три дня Всеволод положил на кухонный стол лист бумаги. Его почерк – ровный, разборчивый, буква к букве. Список гостей на юбилей.
Я пробежала глазами сверху вниз. Двенадцать фамилий. Его сестра Валентина с мужем. Его двоюродный брат Костя с женой. Два приятеля с работы – Гриша и Вадим – с жёнами. Его старый друг Лёша. И сосед по гаражу Михалыч.
Двенадцать человек.
Я перечитала ещё раз, потому что не поверила с первого. Ни одного моего родственника. Ни одной моей подруги. Ни мамы, ни тёти Нади из Рязани, ни Жанны, с которой я проработала бок о бок восемнадцать лет в бухгалтерии. Как будто у меня нет людей вообще. Как будто я – приложение к столу, а не жена, ради которой этот стол и накрывается.
– Сева, тут только твои.
– Мой юбилей, – он даже не поднял глаз от телефона.
– А я? Я что, обслуживающий персонал?
– Ты жена. Ты по определению на празднике. Зачем тебе ещё кого-то тащить?
– Тащить? Мою маму – тащить?
– Зина, не передёргивай. Ты знаешь, что я имею в виду. Стол на двенадцать – уже много. Добавить ещё – не влезем.
– А если бы твоя мама была жива – ты бы тоже сказал «не влезем»?
Он наконец поднял глаза от экрана. Посмотрел на меня так, будто я перешла черту. Но я не перешла. Я стояла ровно на ней.
– Не трогай мою мать, – сказал он тихо.
– А ты – мою.
Я стояла с этим списком в руках и чувствовала, как шея горит. Не от злости – от стыда. За себя. За то, что позволяла это год за годом, праздник за праздником. Новый год – «мама посидит дома, ей тяжело в мороз». День рождения – «мама не любит шумные компании». Годовщина свадьбы – «это наш с тобой праздник, зачем посторонние». Мама – посторонняя. Моя мама – посторонняя на праздниках в семье, которой она двадцать четыре года назад отдала дочь.
А потом он сказал то, от чего у меня сжало горло.
– Зин, обзвони всех, пожалуйста. Подтверди время. Ресторан на десятое. К семи вечера. Меню я отправлю Валентине, она разберётся. А ты просто всех обзвони.
Просто обзвони. Просто набери двенадцать номеров. Просто пригласи двенадцать его людей на праздник, который я оплачиваю, организую и обслуживаю.
– Подожди, – я положила список на стол. – Я не буду звонить, пока ты не добавишь хотя бы маму.
– Зина, – он впервые за разговор посмотрел мне в глаза, и в этом взгляде было раздражение, перешедшее в усталость. – Сколько раз повторять? Мой юбилей – мои правила. Хочешь устроить праздник для своих – устрой. Отдельно. В другой день. А десятого – мои люди, мой стол.
Мои люди. Мой стол. В ресторане, который я нашла. За деньги, которые я заработала.
Я молча забрала список и ушла в спальню. Положила его в ящик прикроватной тумбочки. Рядом с паспортом и стопкой квитанций за коммунальные.
Двенадцать номеров. Все у меня. Он даже не подумал, что передаёт мне ключ от собственного праздника. Для него это была мелкая организационная работа – обзвони, подтверди, запиши. Для меня – двенадцать разговоров с его людьми, которые привыкли, что я всё устраиваю. «Зина, а можно без грибов?». «Зина, а парковка там есть?». «Зина, а Сева что хочет в подарок?». Будто я не жена, а его секретарь.
На следующий день я начала звонить. Подтвердила каждому: десятое число, ресторан «Берёзка» на Ленина, к семи. Записала, кто аллергик, кто не пьёт, кто приедет на такси, кому нужно место для парковки. Всё чётко, как в бухгалтерской ведомости. Потому что я бухгалтер-экономист, и я привыкла, что цифры должны сходиться.
Валентина, его сестра, говорила со мной десять минут. Обсуждала, какой торт заказать, какие салфетки лучше – бумажные или тканевые. Я записывала и кивала в трубку. И ни разу за эти десять минут она не спросила: «А кого ты хочешь позвать?». Ни разу. Как будто вопроса не существует. Как будто мои гости – это фантазия, которую можно не замечать.
Но цифры не сходились. Двенадцать гостей. Ноль – моих. И одна женщина семидесяти восьми лет, которая будет сидеть дома перед телевизором, пока её зять принимает поздравления в ресторане, оплаченном её дочерью.
***
За неделю до юбилея я села за стол с калькулятором. Профессиональная привычка – считать всё до копейки. Двадцать три года в бухгалтерии научили меня одному: деньги не врут.
Ресторан: тридцать шесть тысяч за банкетный зал и меню на двенадцать персон. Оплатила я – перевела с карты, потому что у Всеволода «деньги в обороте». Он всегда так говорил, когда нужно было платить за что-то совместное. В обороте. Будто он не менеджер в строительной фирме, а глава корпорации, у которой активы заморожены.
Подарок мужу – часы, которые он хотел полгода. Показывал мне в магазине три раза, открывал сайт на моём планшете, оставлял вкладку незакрытой. Девятнадцать тысяч. Я купила за две недели, спрятала в шкафу на антресоли, в коробке из-под зимних сапог.
Цветы на стол, воздушные шары с цифрой «55», фотограф на два часа – ещё тринадцать тысяч. И новое платье, потому что Всеволод сказал: «Жена юбиляра должна выглядеть». Семнадцать тысяч в бутике на третьем этаже торгового центра. Консультант помогла выбрать – тёмно-синее, чуть ниже колена, с поясом. Красивое. Дорогое. Для праздника, на котором я буду единственной из своей семьи.
Восемьдесят пять тысяч. Из моей зарплаты. Мне пришлось снять с накопительного счёта, который я откладывала три года. Мы с мамой планировали съездить в санаторий в Кисловодск – я уже присматривала путёвки на осень. Накопили шестьдесят две тысячи на двоих. Осталось двадцать три.
Восемьдесят пять тысяч на праздник, где из близких мне людей не будет ни одного.
Я закрыла калькулятор и потёрла виски. Голова гудела – не от цифр, а от того, что цифры складывались в картину, которую я не хотела видеть все эти годы. В этот момент в дверь позвонили.
Валентина, сестра Всеволода. Забежала «на минутку» – обсудить меню. Сняла пальто, села за стол, достала блокнот с жёлтой обложкой. Тут же подошёл Всеволод, и они стали перебирать салаты – оливье или крабовый, селёдку под шубой или заливное.
Я слушала, как они обсуждают горячее – свинину или телятину, и думала о том, что мама любит рыбу. Судак в сливочном соусе. Но маме рыбу в этом ресторане никто не закажет.
– Сев, я всё-таки хочу поговорить про маму, – сказала я.
Валентина подняла брови. Всеволод вздохнул – длинно, напоказ, так что Валентина тут же поджала губы в сочувственной гримасе.
– Зина, мы же обсудили.
– Нет. Ты объявил. А я хочу обсудить. При Валентине – чтобы свидетель был.
– Какой свидетель? Ты что, в суд собралась? – он усмехнулся.
– Маме будет неудобно среди наших, – сказал Всеволод, глядя не на меня, а на Валентину, будто ей объяснял. – Она же никого не знает. Будет сидеть в углу, скучать. Ей лучше дома.
Валентина кивнула, будто он сообщил очевидное. Как будто вычеркнуть мою мать из списка – это забота, а не оскорбление.
– Она двенадцать лет подряд «лучше дома», – сказала я. – Двадцать четыре праздника. Ни на один не позвали. Ни разу.
– Ну, Зин, это же Севин выбор, – Валентина пожала плечами.
Я почувствовала, как кровь прилила к лицу. Но не от смущения. От того, что прямо сейчас, при его сестре, нужно было ответить. И я ответила.
– Моей маме неудобно? – я посмотрела на Всеволода. – А мне удобно? Мне удобно платить восемьдесят пять тысяч за стол, на который меня саму пригласили из вежливости? Ресторан – я. Подарок – я. Фотограф, цветы, шары – я. Платье, чтобы «выглядеть» – тоже я. Я сняла деньги с нашего с мамой счёта, на который мы копили три года. А она даже за стол сесть не может.
В кухне стало тихо. Валентина уставилась в блокнот с жёлтой обложкой. Всеволод побагровел – от подбородка вверх, до самого лба.
– Ты сейчас при моей сестре будешь деньги считать? – голос у него стал глухим, низким.
– А кто их считал всю эту неделю? Кто переводил с карты, кто бегал по магазинам, кто договаривался с фотографом? Ты? Ты даже телефон ресторана не знаешь!
– Я тебя не заставлял.
– Ты не заставлял. Ты ожидал. А это хуже, потому что отказать ожиданию нельзя – оно не просит, оно просто висит.
Валентина встала, закрыла блокнот, засунула его в сумку.
– Зина, я не буду в это вмешиваться. Но Сева прав – это его праздник. Имеет право решать, кого звать.
– А я имею право решать, за что платить?
Валентина не ответила. Вышла в прихожую, обулась. Всеволод проводил её до двери, о чём-то пошептались на площадке. Вернулся через пять минут, сел напротив.
– Ещё раз такое устроишь при моих – будешь праздновать одна. Ясно?
Я ничего не ответила. Встала и пошла мыть посуду. Руки были мокрые, и я сжимала губку так, что пальцы побелели. Горячая вода текла по тарелке, пена ползла через край раковины, а я думала: восемьдесят пять тысяч. Три года копили с мамой. И ни одного «спасибо».
В тот вечер мне позвонила Жанна. Мы проговорили сорок минут. Я рассказала всё – и про список, и про расходы, и про Валентину с её блокнотом. Жанна молчала ровно три секунды, а потом сказала:
– Зин, он за твои же деньги устраивает праздник, с которого тебя вычеркнул. Ты это понимаешь?
Я понимала. Но ещё не решила, что с этим делать.
***
За два дня до юбилея позвонила мама.
Голос у неё был ровный. Спокойный. Так она разговаривает, когда старается не показать, что ей больно – растягивает слова, говорит чуть тише обычного, будто боится, что голос подведёт, если прибавить громкость.
– Зиночка, я хотела сказать. Насчёт субботы. Я не обижаюсь, правда. Ты не переживай. Мне Надя звонила, рассказала, что юбилей. Я рада за Севу. Пятьдесят пять – серьёзная дата.
Я села на табуретку в коридоре. Прижала телефон к уху.
– Мам, я пыталась. Я три раза поднимала вопрос. Он не хочет.
– Я знаю, знаю. Это же Севин праздник. Он имеет право. Ты не ругайся с ним из-за меня, ладно? Мне ничего не нужно. Я тут посижу, телевизор посмотрю. Вон, фильм обещали хороший в субботу вечером.
И тут я услышала. Пауза. Короткий вдох – как будто воздух застрял в горле. И мама быстро отвела трубку в сторону – но я успела разобрать. Всхлип. Тихий, зажатый ладонью. Она плакала. Беззвучно, как делала всегда – чтобы не нагружать. Чтобы дочь не переживала. Чтобы никто не чувствовал себя виноватым.
Семьдесят восемь лет. Одна в однушке на пятом этаже без лифта. Колени давно не болят, но подниматься по ступенькам всё равно тяжело – не от коленей, а от возраста, который не лечится. Двадцать четыре праздника подряд – дома, перед телевизором, пока зять веселится в ресторане, оплаченном её дочерью.
Я положила трубку на колено. Пальцы дрожали. Не от страха – от решения, которое уже было принято где-то внутри, за рёбрами, в том месте, где живёт не разум, а упрямство. Я просто ещё не произнесла его вслух.
Подошла к тумбочке в спальне, выдвинула верхний ящик, достала список. Двенадцать номеров, аккуратно записанных моим почерком. Двенадцать человек, которых я лично обзвонила и пригласила. Рядом с каждым номером – пометки: «аллергия на орехи», «без алкоголя», «парковка нужна», «приедет на такси».
Я села на кровать. Взяла телефон. И начала набирать первый номер.
– Алло, Валентина? Добрый вечер. Это Зина. Насчёт субботы – празднование отменяется. Да. Сева решил отметить в узком кругу. Только семья. Извините за беспокойство.
Валентина охнула. Начала переспрашивать – как отменяется, почему, что случилось. Я повторила – спокойно, ровно, тем же голосом, которым диктую цифры на работе. «Так решил Сева. Передавайте привет мужу. До свидания».
Второй номер. Костя. «Добрый вечер, это Зина. Суббота отменяется. Извините». Третий – Гриша с работы. Четвёртый – его жена, которая брала трубку вместо Вадима. Пятый – Лёша, старый друг, который удивился больше всех. «Как отменяется? Я же подарок купил!» «Лёш, извини. Так получилось. Подарок передашь потом, если захочешь».
Каждый звонок – две-три минуты. Спокойный голос, вежливые извинения. Я не врала. Празднование в широком кругу отменяется. Это правда. Просто я не уточняла, чьё это решение.
Михалыч, сосед по гаражу, был последним. Он только буркнул «ну ладно, бывает» и положил трубку. Через сорок пять минут все двенадцать были обзвонены. Все – отменены.
Потом я позвонила в ресторан. Администратор узнала мой голос – я же с ней три раза встречалась, меню обсуждала, рассадку рисовала на салфетке.
– Бронь на двенадцать – снять. Бронь на двоих – поставить. Тот же зал, тот же день, то же время. Столик маленький, у окна. И меню на двоих – рыба в сливочном соусе, два салата, десерт.
– Точно? – переспросила администратор. – Мы же готовили на банкет.
– Точно. Перерасчёт сделаете?
– Конечно. Разницу вернём на карту.
И ещё один звонок. Последний. Самый важный.
– Мам? Это я. В субботу мы с тобой идём в ресторан. «Берёзка» на Ленина. К семи. Надень то зелёное платье, которое тебе идёт. С кружевным воротником.
– Зиночка, а как же Сева?
– Сева сказал – на его юбилей он приглашает кого хочет. А я тоже пригласила кого хочу.
Мама замолчала. Я слышала, как она дышит – неровно, часто. Но уже не от слёз. От чего-то другого, чему я не сразу нашла название. Потом поняла – от удивления. Мама удивилась, что дочь выбрала её.
Я положила список обратно в ящик тумбочки. Все двенадцать номеров – перечёркнуты красной ручкой, одним росчерком через всю страницу. Стол на двенадцать стал столом на двоих. И впервые за долгие годы на этом столе будет стоять прибор для моей мамы.
Всеволод вернулся вечером. Зашёл на кухню, увидел, что я сижу спокойно, пью чай.
– Всё готово к субботе? – спросил он, расстёгивая куртку.
– Готово, – сказала я. – Всё как ты хотел. Каждый приглашает кого хочет.
Он кивнул, забрал яблоко из вазы и ушёл в комнату. Перстень-печатка звякнул о дверную ручку. Он не знал, что его юбилей на двенадцать человек стал ужином на двоих. И что те двое – это я и моя мама.
А я сидела за кухонным столом с чашкой остывающего чая и чувствовала, как пальцы наконец-то расцепились. Впервые за долгие недели мне не нужно было сжимать руки в замок.
***
Суббота. Всеволод надел костюм – тёмно-серый, единственный выходной. Повязал галстук, побрызгался одеколоном. Проверил телефон – ни одного сообщения с пометкой «увидимся вечером». Но не насторожился. Наверное, решил, что все напишут позже. Или просто привык, что организацией занимаюсь я, а значит, всё под контролем.
В шесть я вышла из спальни в новом платье – том самом, тёмно-синем, за семнадцать тысяч.
– Ты чего так рано оделась? – спросил он. – Такси через полчаса.
– Я готова, – ответила я. – Еду в ресторан.
– Ну и я еду. Вместе поедем.
– Сева, тебя там никто не ждёт.
Он остановился у зеркала в прихожей. Рука с галстуком замерла на полпути к узлу.
– Что ты имеешь в виду?
– Я обзвонила всех. Позавчера вечером. Празднование отменено. Валентина знает, Костя знает, Лёша знает, Михалыч знает. Все двенадцать человек – предупреждены. Никто не приедет.
Всеволод развернулся от зеркала. Лицо побелело – и это было непривычно, потому что обычно он багровел от злости. Сейчас было наоборот, будто из него разом вытянули всю кровь.
– Ты что сделала?
– Ты сказал – на твой юбилей ты приглашаешь кого хочешь. И я тоже пригласила кого хочу. Я хочу маму. Стол на двоих забронирован. Меню оплачено. Из моих денег – как и всё остальное в этой истории.
– Зина, ты в своём уме?! Это мой юбилей! Пятьдесят пять лет!
– А мамина жизнь – это семьдесят восемь. И двенадцать из них ты её вычёркивал из каждого праздника. Двадцать четыре раза она сидела дома перед телевизором, пока мы с твоей роднёй поднимали бокалы.
– Это не повод, – он запнулся, подбирая слово. – Это не повод устраивать диверсию!
– Это не диверсия, Сева. Это арифметика. Восемьдесят пять тысяч из моего кармана. Ресторан – я. Подарок – я. Фотограф – я. Цветы, шары – я. Двенадцать гостей – и ни одного моего. Ни мамы, ни подруги, ни тёти Нади. Я считала. Я ведь бухгалтер. Я умею считать.
Он стоял в коридоре с недозавязанным галстуком. Перстень-печатка тускло блестел в свете лампы. Рот приоткрылся и закрылся – он искал слова и не находил.
– Позвони и верни всё обратно, – он сделал шаг ко мне. – Прямо сейчас.
– Нет.
– Зина!
– Нет, Сева. Ты двенадцать лет говорил «мой юбилей, мои правила». Я услышала. А теперь – мои правила. Мои деньги. Мой выбор. И мой выбор – мама.
Он снял галстук. Бросил на тумбочку в прихожей. Ушёл в комнату и закрыл дверь. Не хлопнул – прикрыл, тихо, будто сил хлопнуть уже не осталось.
А я вызвала такси. Заехала за мамой – она стояла у подъезда в зелёном платье с кружевным воротником, с маленькой сумочкой, и щурилась от вечернего солнца. Я вышла из машины, подала ей руку. Она взялась за неё обеими ладонями – крепко, как в детстве, когда переводила меня через дорогу. Только теперь через дорогу вела я.
Мы сели за столик у окна в полупустом зале «Берёзки». На столе стояли цветы – те самые, за которые я заплатила, – два прибора и свеча. Администратор принесла меню.
Мама заказала судака в сливочном соусе. Я – салат и десерт. Официант разлил сок по бокалам.
– За тебя, Зиночка, – сказала мама и подняла бокал.
– За нас, мам.
Мама рассказывала про соседку с третьего этажа, которая завела рыжего кота, и кот ворует тапочки у всего подъезда. Однажды утащил пару прямо из-под двери участкового – тот потом ходил по подъезду в носках и стучал во все квартиры. Я слушала и думала, что за все эти годы ни разу не сидела с мамой в ресторане. Вообще ни разу. Ни в кафе, ни в столовой. Чай на кухне – да. Конфеты к чаю – да. Но чтобы вот так, за столом с цветами и свечой – впервые.
Счёт вышел на три тысячи двести. И этот ужин стоил больше, чем все праздники, на которых мамы не было. Потому что на нём она – была.
***
Прошло три недели. Всеволод со мной не разговаривает. Живём в одной квартире, но общаемся записками на холодильнике. «Хлеб кончился». «Заплати за воду». «Молоко на верхней полке». Он перешёл спать на диван в первую же ночь после юбилея. Так и спит – в комнате, где раньше был кабинет, а теперь стоит раскладной диван и висит его костюм на плечиках, тот самый, тёмно-серый, в котором он никуда не поехал.
Валентина позвонила через два дня после субботы. Говорила двадцать минут, не давая мне вставить слово. «Сумасшедшая», «нормальные жёны так не поступают», «ты ему праздник испортила, он потом три дня ни с кем не разговаривал». Я выслушала. Сказала «спасибо за мнение» и положила трубку.
Мама приезжала на прошлых выходных. Мы пили чай на кухне – вдвоём, если не считать фотографию рыжего кота, которую мама показывала с телефона, увеличивая пальцами и приговаривая «ну посмотри, какие усы, какой бандит». Всеволод сидел в своей комнате за закрытой дверью. Когда мама собралась уходить, он не вышел попрощаться. Я слышала, как за стенкой работал телевизор – футбол.
Жанна говорит – я молодец. Мама говорит – переживает за меня. Валентина говорит – я всё разрушила. Костя передал через жену, что Всеволоду «сочувствует».
А сам Всеволод не говорит ничего. Только записки на холодильнике, ровным почерком, буква к букве. Как список гостей, который так и лежит в ящике тумбочки – перечёркнутый красной ручкой.
Перегнула я с его юбилеем? Или он сам двенадцать лет перегибал – а я просто ответила тем же?