1891 год. Засуха уничтожила урожай в восемнадцати губерниях России. От Поволжья до Западной Сибири — выжженные поля, пустые амбары, деревни, в которых не осталось ни лошадей, ни коров.
По официальным данным, от голода и сопутствующих болезней в 1891–1892 годах погибло от 400 тысяч до полумиллиона человек. Некоторые историки называют цифру выше.
В том же 1891 году в петербургском ресторане «Кюба» — лучшем ресторане столицы — подавали следующее меню на обычный воскресный обед: устрицы остендские, суп-пюре из раков, форель с соусом муслин, седло барашка с трюфелями, фазан с паштетом из гусиной печени, мороженое парфе с засахаренными фиалками.
Это не два разных мира. Это одна страна. Одна и та же Россия. Одно и то же время.
Голод 1891 года: что происходило в деревне
Прежде чем говорить о пирах — нужно понять, что именно происходило в сотне вёрст от них. Потому что иначе цифры остаются просто цифрами.
Лев Толстой в 1891 году бросил Ясную Поляну и поехал в Рязанскую губернию — одну из самых пострадавших. Он открывал столовые для крестьян, собирал деньги, писал репортажи. И оставил описания, которые невозможно читать равнодушно.
В деревне Бегичевка он видел семьи, которые жили в избах вместе со скотиной — чтобы не замёрзнуть. Скотины почти не осталось, но тепло от тощей коровы или овцы было последним, что грело людей. Хлеба не было. Вместо него — «голодный хлеб»: лепёшки из мякины, лебеды и небольшого количества ржаной муки, если она ещё оставалась. Этот хлеб не насыщал и вызывал страшные боли в животе.
Толстой писал в своих очерках о детях с раздутыми животами, о стариках, которые не вставали уже несколько недель, о матерях, у которых не было молока для младенцев.
«Народ умирает» — написал он в одной из статей. Статью запретила цензура. Толстой опубликовал её за рубежом.
В это же самое время, пока он ездил по голодающим деревням, в Петербурге шёл сезон балов.
Петербургский сезон 1891–1892 годов: программа развлечений
Светский сезон в Петербурге начинался в ноябре и заканчивался в марте. Голод в Поволжье пришёлся ровно на этот период. Сезон не отменили.
Петербургский светский сезон был институцией, которая существовала по собственным законам, не завися ни от погоды, ни от экономики, ни от того, что происходило в трёхстах верстах к востоку.
Балы давали каждую неделю. Императорский двор — свои, великие князья — свои, богатые аристократические семьи — свои. Французский посол давал приёмы. Английский посол давал приёмы. Русские промышленники, разбогатевшие на реформах, давали приёмы, чтобы войти в общество.
Меню официального бала-ужина у великого князя в декабре 1891 года — документ, сохранившийся в архиве:
Холодные закуски: икра паюсная, балык белужий, омары в майонезе, паштет страсбургский.
Горячее: консоме с пирожками, кулебяка с семгой.
Рыбное: стерлядь по-русски.
Жаркое: индейка фаршированная трюфелями, вальдшнепы на крутонах.
Гарниры: спаржа, артишоки с голландским соусом.
Сладкое: бомба-мороженое, пти-фур, фрукты.
Вина: Хересе, Шабли, Сотерн, Поммери.
Стоимость такого ужина на сто персон — несколько тысяч рублей. Годовой доход крестьянской семьи в голодающей губернии в тот год — около пятнадцати рублей. Если год был хороший.
Что думали крестьяне: голоса, которые почти не сохранились
История писалась теми, у кого было перо. У крестьян пера не было. Но кое-что всё же осталось — в записях земских врачей, священников, народников, которые ездили в деревню во время голода.
Земский врач Иван Моллесон, работавший в Самарской губернии во время голода 1873 года — одного из предшествующих — оставил дневники с прямыми высказываниями крестьян, которых он лечил.
«Господа нынче живут хорошо, — сказал ему один крестьянин. — Им бог дал урожай. Нам — нет. Значит, мы и голодаем. А им за нас молиться надо бы».
Это не злоба. Это смирение, которое уже граничит с чем-то другим.
Другой крестьянин, которого Моллесон описывает как пожилого мужика с умным лицом, сказал иначе: «Ежели бы они наш хлеб не ели — нам бы его хватило. А то ведь и наш берут, и своё едят. Вот и выходит».
Под «они» имелись в виду помещики, которые вывозили зерно на продажу даже в голодные годы. Это был не миф и не преувеличение. В 1891 году, в самый разгар голода, Россия продолжала экспортировать зерно за рубеж. Объёмы были меньше обычного — но экспорт не прекращался.
Знаменитая фраза министра финансов Вышнеградского, которую ему приписывают современники: «Сами не будем есть, но вывозить будем». Он отрицал, что говорил это. Но цифры экспорта говорили сами за себя.
Голод как светская тема: как о нём говорили в гостиных
В петербургских и московских гостиных о голоде говорили. Это было модной темой сезона. Как сейчас говорят об экологии или климате — с сочувствием, за чашкой чая, не меняя образа жизни.
Голод 1891 года не замалчивали. Напротив — о нём писали газеты, его обсуждали в салонах, собирали пожертвования. В этом смысле российское образованное общество реагировало живо и не без совести.
Организовывались благотворительные концерты. Дамы из высшего света устраивали базары в пользу голодающих. Некоторые аристократы жертвовали значительные суммы.
Но была одна особенность этой благотворительности, которую отметили несколько мемуаристов. Благотворительные обеды в пользу голодающих — то есть обеды, на которых собирали деньги для голодающих — сами по себе были роскошными застольями. Дамы в бриллиантах ели устриц и обсуждали, как страшно, что крестьяне едят кору. Потом жертвовали пятьдесят рублей и уезжали в каретах.
Писатель Владимир Короленко, который как и Толстой лично ездил в голодающие губернии, написал об этом с горькой иронией: «Мы очень сочувствуем. Мы жертвуем. И затем садимся ужинать».
Толстой был радикальнее. Он считал, что само устройство жизни, при котором одни пируют пока другие умирают — не благотворительностью лечится, а переделкой этого устройства. За это его и не любили в свете — не за бороду и рубаху, а за эту мысль.
Голодный хлеб против трюфелей: разрыв в цифрах
Иногда самое сильное — это просто цифры рядом. Без комментариев.
В 1891 году в голодающих губерниях Поволжья крестьянская семья из пяти человек выживала на следующем рационе в сутки:
Хлеб из лебеды и мякины — около 400 граммов на человека. Иногда — варёная свёкла или картофель. В хорошие дни — немного щей из квашеной капусты. Мяса не было месяцами.
В том же году в Петербурге фунт трюфелей стоил около трёх рублей. Фунт чёрной икры — рубль-полтора. Бутылка шампанского Моэт в ресторане — два-три рубля.
Три рубля — стоимость трюфелей для одного блюда на светском ужине — были месячным заработком крестьянина-батрака в обычный год. В голодный год батраков не нанимали вовсе.
Спаржа, которую подавали на гарнир к фазану, привозилась из Бельгии специально. Пока её везли в Петербург — в Саратовской губернии от голода умирала деревня.
Это не обвинение. Это просто расстояние. Огромное, почти непостижимое расстояние между двумя мирами, которые называлось одной страной.
Помещичья усадьба в голодный год: взгляд изнутри
Дворянские усадьбы и голодающие деревни часто стояли в нескольких верстах друг от друга. Иногда — в нескольких сотнях метров.
Писательница Екатерина Леткова оставила воспоминания о лете 1891 года, которое она провела в дворянской усадьбе в Нижегородской губернии — одной из голодающих.
Она описывала, как утром за завтраком в усадьбе подавали свежие яйца, масло, варенье, горячие булки, кофе со сливками. За окном столовой была видна деревня — в полуверсте. Из деревни иногда приходили крестьяне просить хлеба. Им давали — кто сколько мог.
«Мы давали и стыдились» — написала она. — «Стыдились не того, что даём мало. А того, что даём вообще. Потому что само это положение — мы даём, они просят — было чем-то таким, чего нельзя было исправить одними булками».
В усадьбе продолжали жить обычной жизнью. Приезжали гости. Устраивали пикники на берегу реки. По вечерам играли в карты и пили чай с вареньем. Не потому что были бессердечны. А потому что жизнь шла, и непонятно было, как её остановить.
Это, пожалуй, самое точное описание того, как работает привилегия. Не как жестокость. Как инерция.
Голод 1891 года изменил Россию — но не так, как думали
Некоторые историки считают голод 1891 года точкой невозврата. После него Россия уже не могла быть прежней — хотя внешне всё выглядело по-старому ещё двадцать шесть лет.
Голод 1891 года был не первым и не последним в истории Российской империи. До него были голодные годы в 1873-м, 1880-м. После него — в 1897-м, 1901-м, 1905-м.
Но именно 1891 год стал переломным по одной причине: впервые масштаб катастрофы и масштаб контраста между голодающей деревней и живущим прежней жизнью городом стали публичными. Толстой, Короленко, земские врачи, корреспонденты иностранных газет — все они писали. И их читали.
В России выросло целое поколение, которое знало: пока в Поволжье умирают люди, в Петербурге едят трюфели. Не как абстракцию — как конкретный факт с конкретными меню и конкретными цифрами.
Это поколение через двадцать лет сделало революцию.
Не только из-за еды, разумеется. Но еда — точнее, это невозможное расстояние между голодным хлебом и устрицами — была одним из самых наглядных и самых незаживающих образов.
Когда в 1917 году толпа громила петербургские рестораны, один из участников событий сказал репортёру: «Они ели наш хлеб. Теперь мы съедим их устриц».
Он не знал, что именно устрицы подавали на тех балах. Но образ оказался точным.
Что с этим делать сегодня
Это не статья о том, что дворяне были злодеями. Злодеев в этой истории почти не было — были системы, привычки, расстояния и инерция.
Большинство тех, кто ел устрицы в 1891 году, искренне сочувствовали голодающим. Жертвовали деньги. Посылали провизию. Читали репортажи Толстого и горевали.
Просто после ужина.
И это, пожалуй, самое неудобное в этой истории. Не жестокость, а именно сочувствие на фоне продолжающегося пира. Оно узнаваемо. Оно не осталось в XIX веке.
Толстой понимал это лучше всех. Он не просто ездил в голодающие деревни — он пытался изменить собственную жизнь так, чтобы не быть частью этой системы. Отдавал имущество. Отказывался от мяса. Ходил в крестьянской рубахе.
Это не сработало как рецепт. Но как вопрос — работает до сих пор.
Вопрос простой: как далеко должен быть чужой голод, чтобы не мешать хорошему ужину?