Сын привёз внуков на лето без предупреждения. Через неделю я отправила ему фото холодильника – пустые полки и счёт за питание
– Мам, мы через два часа будем. Встречай.
Я стояла на кухне с мокрыми руками. Только закончила мыть окна – третье за утро. Суббота, июнь, жара тридцать два градуса, и я наконец-то добралась до генеральной уборки, которую откладывала с мая.
– Аркадий, какие два часа? Ты о чём?
– Лизу и Кирюшу привезу. На лето. Ну как обычно, мам.
Я убрала телефон от уха и посмотрела на пустую квартиру. Двухкомнатная хрущёвка на пятом этаже, без лифта. Мне шестьдесят два, и «как обычно» – это три лета подряд, когда сын привозит детей восьми и четырёх лет, ставит их у порога и уезжает. Без сумки с вещами, без пакета с продуктами, без конверта с деньгами – просто целует в макушку и говорит: «Ну ты же бабушка, ты рада!»
И я рада. Я на самом деле каждый раз рада. Но в прошлое лето потратила на внуков сорок одну тысячу рублей. А пенсия у меня – девятнадцать. Подрабатываю консьержкой в соседнем доме, ещё четырнадцать. Итого тридцать три тысячи в месяц, из которых коммуналка, лекарства от давления и продукты для себя съедают всё до копейки.
– Аркадий, подожди. У меня в холодильнике полкочана капусты и пачка гречки. Я не готовилась, ты же не предупредил.
– Мам, ну я же предупреждаю. Сейчас вот говорю. Через два часа. Нормально.
Он положил трубку. Я так и стояла у раковины, держа тряпку в одной руке и телефон в другой, и пыталась сообразить, где взять продукты на троих за два часа. В кошельке лежали две тысячи – до пенсии оставалось девять дней.
Я пошла в магазин. Купила курицу, молоко, хлеб, яблоки, творог, сосиски, масло и кефир. Три тысячи сто сорок рублей – пришлось приложить карту, на которой была заначка на лекарства. И пока стояла на кассе, я достала из кармана квитанцию и перевернула её. На обороте написала карандашом: «3 140». Первый чек.
Аркадий приехал в половине третьего. Новый кроссовер, тёмно-серый, с номерами Московской области. Лиза вылезла первая – загорелая, в платье с оборками. Кирюша плакал, потому что не хотел просыпаться.
– Вот, мам, принимай десант! – Аркадий поставил рюкзачок у двери. Один. Маленький. Розовый, с единорогом.
– Это всё? – спросила я.
– А что надо? Купишь им чего-нибудь, если что. Они же ненадолго.
– Ненадолго – это сколько?
Аркадий потёр переносицу – так он делал, когда ему не хотелось отвечать.
– Ну месяц, может полтора. Как получится. Мам, мне ехать надо, пробки.
– Аркадий. В следующий раз предупреди хотя бы за неделю. И оставь денег на продукты. Я серьёзно.
Он засмеялся. Не зло, не издевательски – просто так, будто я пошутила. Потрепал Лизу по волосам, чмокнул Кирюшу в макушку и пошёл к лифту. То есть к лестнице – лифта в нашем доме нет.
– Аркадий!
– Мам, перезвоню! – донеслось снизу.
Я закрыла дверь. Лиза смотрела на меня снизу вверх, Кирюша ковырял обои.
Денег сын не оставил. Ни рубля. Я открыла кошелёк – тысяча восемьсот шестьдесят рублей наличными и минус три тысячи с карты. До пенсии – девять дней.
***
На второй день Кирюша наелся сосисок и покрылся красными пятнами от шеи до колен. Он плакал так, что соседка снизу поднялась на пятый этаж – узнать, всё ли в порядке. Я полчаса держала его на руках, дозванивалась на горячую линию детской поликлиники, а когда дозвонилась – врач спросила: «А что за аллерген? У ребёнка есть медкарта?» Медкарты у меня не было. Ни бумажной, ни электронной. Марианна не передала. Аркадий не подумал. Я побежала в аптеку, купила антигистаминное по совету фармацевта – пятьсот рублей. Дала Кирюше. Он уснул через час, а я ещё сорок минут перестирывала его штанишки – других чистых не было, потому что из одежды у обоих внуков был один рюкзачок.
На третий день кончилось молоко, яйца и хлеб. Без молока варить кашу нечем, а Кирюша кроме каши почти ничего не ест – сосиски отпали после вчерашнего, суп он выплёвывает, от макарон без соуса отворачивается. Лиза, слава богу, ест всё, но и ей нужен нормальный завтрак, а не просто чай с сухарями.
Я позвонила Аркадию вечером.
– Мам, что случилось?
– У меня кончились продукты. Мне нужно купить детям еду. Переведи хотя бы пять тысяч.
В трубке было тихо секунды три. Потом:
– Мам, ну ты же бабушка. Это же твои внуки. Что ты как чужая?
Я стиснула телефон. Жилы на руках вздулись. Мне шестьдесят два года, и за эти три дня я ни разу не присела до семи вечера – Кирюша в четыре года носится по квартире так, что соседи снизу стучат шваброй по потолку.
– Аркадий, я не чужая. Но у меня пенсия – девятнадцать тысяч. Я уже потратила три с лишним на первый день. Мне не на что кормить твоих детей целый месяц.
– Мам, я перезвоню. Мне неудобно сейчас.
Он бросил трубку. Я посмотрела на экран. Прочитано. Потом открыла мессенджер и написала ему список того, что купила за три дня. С ценами. Курица – четыреста восемьдесят. Молоко – сто двадцать, и так три раза, потому что Кирюша пьёт по литру за день. Хлеб – семьдесят четыре. Творог – сто девяносто. Фрукты – шестьсот. И аптека – антигистаминное для Кирюши, пятьсот рублей, потому что о его аллергии меня никто не предупредил.
Итого за три дня: четыре тысячи восемьсот двенадцать рублей. Я приложила фотографию чеков – сложила их веером на столе и сфотографировала.
Аркадий прочитал через час. Не ответил.
На четвёртый день я пошла на дежурство в соседний дом – заменяла коллегу, восемь часов за тысячу двести рублей. Лизу попросила посидеть с братом. Ей восемь, и она серьёзная девочка – вся в меня. Но когда я вернулась вечером, Кирюша был в одних трусах, весь в зелёнке – нашёл в ванной и разрисовал себя и стену. Лиза сидела на диване с красными глазами и молчала.
Я отмыла стену, отмыла Кирюшу, уложила обоих. Села на кухне. Половина одиннадцатого. В раковине тарелки, на столе чеки – стопка уже в полсантиметра. И я подумала: Аркадий в этот момент, скорее всего, ужинает в ресторане. Или лежит на диване перед телевизором, пока его дети спят на моей раскладушке и моём диване, а я – на кухне, на надувном матрасе.
Я написала сыну: «Аркадий, мне нужны деньги на продукты. Это не просьба. Это необходимость».
Он ответил через двадцать минут: «Мам, ну хорош. Завтра разберёмся». И смайлик. Подмигивающий.
Я положила телефон экраном вниз и достала из шкафа подушку. Спина ныла. Колени стреляли. Завтра в шесть вставать – Кирюша просыпается с рассветом.
***
На пятый день я выяснила то, чего не знала и знать не хотела.
Лиза рисовала за столом, а Кирюша спал после обеда. Я гладила бельё – восемь пододеяльников за два часа, потому что внуки умудрились испачкать все комплекты, а машинка у меня старая, на один цикл уходит полтора часа.
– Баб, а когда мама с папой приедут?
– Не знаю, Лизонька. Папа сказал – через месяц.
– А мама говорила, что нас к тебе, а они – на море. В Турцию.
Утюг замер в моей руке. Я поставила его на подставку, села на стул и посмотрела на внучку.
– Лиза, что ты сказала?
– Мама собирала чемодан и говорила папе: «Сначала к твоей маме, потом мы в Турцию. Десять дней на всё включено». А папа сказал: «Мама справится, она же привыкла».
Привыкла. Мама справится. Я зажмурилась и прижала ладони к коленям. За пять дней я наварила четыре кастрюли супа, постирала семь загрузок белья, бегала в аптеку и магазин, спала на матрасе на кухне, потратила половину пенсии – и всё это для того, чтобы мой сын мог «привыкнуть» к пятизвёздочному отелю. Я не знала, кого мне больше жалко – себя или Лизу, которая рассказывала это так спокойно, будто в этом нет ничего особенного. А для неё и нет. Ей восемь. Она не знает, что так быть не должно.
Я взяла телефон и позвонила Аркадию. Гудки. Гудки. Гудки. «Абонент недоступен».
Через час пришло сообщение от Марианны. Фотография – бирюзовое море, белый песок, два бокала с чем-то оранжевым. И подпись: «Фаина Борисовна, спасибо, что помогаете! Нам тут так хорошо! Дети, надеюсь, не балуются?»
Я увеличила фотографию. На заднем плане виднелась вывеска отеля. Пять звёзд. Ценник на такой тур я примерно представляла – подруга Валя ездила в прошлом году, говорила про двести тысяч на двоих. Мой сын, который не может перевести матери пять тысяч на продукты для своих же детей, отдыхает в отеле за двести тысяч.
Я записала голосовое. Не кричала. Говорила ровно, потому что руки уже не тряслись – трясутся, когда злишься, а когда всё становится ясно до самого дна, руки как раз спокойные.
«Марианна, вы написали «помогаете». Но я не помогаю. Я кормлю ваших детей за свой счёт. У Кирюши аллергия, о которой вы мне не сообщили. У Лизы нет сменной одежды – один рюкзачок с единорогом. Я потратила за пять дней семь тысяч рублей из своей пенсии. А вы на пятизвёздочном море. Не путайте помощь с обязанностью. Помощь – это когда просят и когда благодарят. А обязанность – это то, что у вас перед вашими детьми. Не у меня».
Марианна прослушала голосовое через три минуты. Тишина. Потом: «Я передам Аркадию».
А через полчаса позвонил сын. И впервые за пять дней его голос был не снисходительным, а злым.
– Мам, ты зачем Марианне такое наговорила? Она в слезах!
– А я – в долгах, – сказала я. – Потому что трачу свои деньги на твоих детей, которых ты сбросил мне без копейки. И на чужие слёзы у меня бюджета не осталось.
– Ты мать! Бабушка! Это святое!
– Святое – это когда ты звонишь и спрашиваешь, хватает ли мне денег, прежде чем лететь на курорт.
Он бросил трубку. Третий раз за пять дней.
Я положила телефон на стол. На кухне пахло гречкой с луком – единственное, что я могла приготовить из того, что оставалось. Лиза позвала: «Баб, а на ужин что?»
Гречка с луком. И полпачки масла, которого хватит ещё на два дня. Потом – не знаю.
***
На седьмой день всё сложилось в одну картину, и картина эта была такой же пустой, как мой холодильник.
Утром я открыла дверцу – три яйца, кусок сыра, банка консервов «Сайра» и нераспечатанный пакет кефира. Это всё. На верхней полке – ничего. На средней – ничего. В морозилке – пакет с замороженным укропом, который я заготовила с осени.
Кирюша стоял рядом и тянул меня за халат.
– Баба, каша!
Каши не было. Молоко кончилось вчера. Крупа – позавчера. Хлеб – утром последние два ломтика на бутерброды.
Я усадила внуков за стол, разбила три яйца на сковородку – последние – и нарезала сыр. Потом налила им кефир по стаканам. Лиза посмотрела на мою тарелку.
– Баб, а ты?
– Я поела, – соврала я. С утра я пила только чай без сахара, потому что сахар кончился на пятый день.
После завтрака я достала все чеки. За семь дней их набралось одиннадцать штук. Я разложила их на кухонном столе, взяла калькулятор – тот самый, пластмассовый, которым пользовалась ещё в бухгалтерии, когда работала в совхозе – и начала складывать.
Курица – четыреста восемьдесят. Молоко – пять раз по сто двадцать. Хлеб – четыре раза по семьдесят четыре. Творог – три раза по сто девяносто. Яйца – два раза по сто десять. Фрукты – тысяча сто. Сосиски – двести сорок. Масло – двести десять. Кефир – триста тридцать. Сыр – четыреста пятьдесят. Крупы – пятьсот двадцать. Антигистаминное – пятьсот. Стиральный порошок – триста восемьдесят. Мелочи – печенье, макароны, подсолнечное масло – ещё на тысячу с лишним.
Итого: одиннадцать тысяч семьсот восемьдесят два рубля за семь дней. Двенадцать тысяч – если округлить. Это больше половины моей пенсии. За одну неделю.
Пальцы стучали по кнопкам калькулятора, и вот тут они затряслись. Не от обиды – от арифметики. Если месяц – это четыре недели, значит, на внуков нужно сорок восемь тысяч. Моя пенсия с подработкой – тридцать три. Дефицит – пятнадцать тысяч. Мой сын с его кроссовером и турецким отелем не видит в этих числах проблемы.
Я достала телефон. Открыла камеру. Сфотографировала холодильник – дверца открыта, три пустые полки, на нижней – банка сайры и пакет кефира. Потом сфотографировала чеки, разложенные веером. Потом сфотографировала калькулятор с числом «11 782». И открыла мессенджер.
«Аркадий. Вот твой «бабушкин долг» за семь дней.
Фото 1 – холодильник. Пустой.
Фото 2 – чеки. Одиннадцать штук.
Фото 3 – итого. Двенадцать тысяч.
Моя пенсия – девятнадцать. За неделю ты съел больше половины. На машину у тебя хватает. На Турцию хватает. На мать и на своих детей – нет.
Жду перевод до вечера. Или забирай Лизу и Кирюшу завтра утром. Я их обожаю. Но кормить воздухом не умею».
Отправила. Три фотографии и текст. И выключила телефон – впервые за неделю.
Лиза подошла ко мне на кухне и обняла за бок. Кирюша полз по коридору на четвереньках и рычал – играл в тигра.
Я сидела на табуретке и не двигалась. Тишина в голове – как будто наконец перестал гудеть холодильник, который и так был пустым.
Потом я включила телефон. Четырнадцать сообщений. Аркадий: «Мам, ты серьёзно?!» «Ты зачем мне это шлёшь?!» «Я всем покажу, какая ты бабушка!» Марианна: «Фаина Борисовна, я не верю своим глазам. Как можно считать деньги на родных внуков?!» «Это жадность. Чистая жадность. Мне стыдно за вас».
Я перечитала. Дважды. Потом написала одно слово: «Перевод».
Через сорок минут на карту пришло двенадцать тысяч. Без комментария. Аркадий молчал. Марианна тоже.
Я пошла в магазин. Купила молоко, курицу, овощи, фрукты, каши и пачку печенья для Кирюши – гипоаллергенного, в три раза дороже обычного. На кассе пробили две тысячи четыреста. Это уже из его денег. Впервые за семь дней.
Когда вернулась – заполнила холодильник. Лиза стояла рядом и помогала раскладывать продукты по полкам.
– Баб, а папа приедет?
– Завтра узнаем, – сказала я. И подумала, что на самом деле уже знала ответ.
***
Прошло две недели. Аркадий приехал на следующее утро после перевода. Забрал детей молча. Лиза заплакала в дверях, Кирюша вцепился мне в палец и не хотел отпускать. Я присела на корточки, поцеловала обоих и сказала: «Бабушка рядом. Приезжайте, когда захотите». Аркадий стоял у лестницы и смотрел в пол.
С тех пор – тишина. Ни звонков, ни сообщений. Марианна написала в семейный чат, который создавала ещё к свадьбе: «У нас теперь бабушка по прейскуранту. С чеками и калькулятором». Невестка Аркадия, с которой я за пять лет не поссорилась ни разу, выставила меня жадной старухой перед всей нашей небольшой семьёй – перед сестрой Аркадия, перед двоюродными.
Я вышла из чата. Не ответила. Не стала оправдываться. Просто нажала «покинуть группу».
Подруга Валя позвонила вчера, спросила, как дела. Я рассказала. Она долго молчала, потом сказала: «Фаина, ты или абсолютно права, или абсолютно сумасшедшая. И я пока не решила».
Вот и я не решила. Холодильник полный – своих продуктов, на свои деньги. Тихо. Спина не болит, потому что сплю на своём диване, а не на надувном матрасе на кухне. Чеки я не выбросила. Лежат в конверте, на полке в прихожей. На всякий случай.
Я жадная бабушка или сын обнаглел? Как бы вы поступили на моём месте?